Мы одной крови — ты и я! - Ариадна Григорьевна Громова

— Ладно, сейчас выясним отношения с Барсом и тогда как-нибудь определимся на ночлег. Ты голодный небось?

— Не-а, — прохрипел Герка.

— Нас мама пельменями здорово накормила, — сообщил Валерка.

Я отправился в другую комнату, включил свет. Барс лениво приоткрыл глаза, увидев меня, и томно перекатился на спину, подставляя мне брюхо. Но, когда я подошел поближе, он насторожился и начал подозрительно обнюхивать мои руки. Потом вдруг вскочил и молча, крадущейся походкой пошел к двери, по пути тревожно обнюхивая пол и подергивая спиной.

— А ну-ка, постой! — Я схватил его на руки. — Там гость, понял? Будь вежливым, не скандаль.

Барс весь напрягся и взъерошился. Он не был так напуган, как тогда при встрече с Барри, но явно злился и жаждал подраться. Я поглядел ему в глаза и начал внушать: вон там сидит большой черный кот Мурчик, он хороший, он очень хороший, он твой и мой друг, и на него нельзя сердиться и шипеть.

Эмоции Барса я по-прежнему не воспринимал, но догадаться и без того было нетрудно: кот был глубоко возмущен моим поведением и очень медленно, под усиленным нажимом примирился с неизбежностью. Насчет Мурчика я особенно не беспокоился: никакой кот, очутившись на чужой территории, не станет первым нападать на хозяина, да и Герка рядом. А войдя в комнату, я сразу уловил, что Мурчик излучает не ярость, а усилившуюся тревогу и страх. «Вот бедняга!» — подумал я с сочувствием. А так по нему ничего этого не было видно: держался он спокойно и с достоинством.

Я еще раз мысленно приказал Барсу хорошо относиться к гостю и спустил его на пол. Барс, припадая на брюхо, подобрался к Мурчику и осторожно обнюхал его, вздергивая верхнюю губу. Я опять поразился — до чего Мурчик громадный и величественный! Даже Барс рядом с ним кажется котом некрупным. А ведь ему всего два года с небольшим, он еще подрастет или, вернее, раздастся в ширину и потолстеет.

Коты долго глядели друг на друга, шевеля усами. Потом Мурчик дружелюбно и вопросительно мяукнул. Барс жалобно, тоненько простонал, отпрянул от него и с протяжным воплем кинулся ко мне. Я взял его на руки — он дрожал и все косился на Мурчика. Я пытался уговаривать его, внушать ему спокойствие, но получалось это плохо — видно, я совсем выдохся, устал. Наконец я сдался.

— Валерка, у вас ночевать негде?

— Да не знаю… — нерешительно ответил Валерка. — Со мной если, на диване? Как-нибудь уляжемся вдвоем. Только я маме ничего не сказал, а она небось спит.

— А если Валерка возьмет с собой Мурчика, а ты у меня переночуешь? — спросил я Герку без особой, впрочем, надежды.

— Не-а. Мурчик без меня всю ночь плакать будет, никому спать не даст.

Так я и знал! Вот еще история! Куда же их девать, да еще ночью? К Ивану Ивановичу можно бы — так у него опять же свои коты, и собака еще…

Барс все дрожал и умоляюще глядел на меня. Мурчик, я чувствовал, тоже очень тосковал и тревожился: ну еще бы, он в чужом доме, да тут еще кот-хозяин его не хочет принимать, а домой не вернешься. Интересно, неужели он и это понимает?

— Ладно, ребята! — решил я наконец. — Была не была, пойду я поговорю с Ксенией Павловной, авось найду с ней общий язык… А Барса я пока с собой возьму.

Заспанная Ксения Павловна слушала меня, конечно, без малейшего восторга, но и без злости.

— Ладно уж, ведите его сюда, кошатника вашего! — сказала она, моргая слипающимися веками. — Да вот еще, помогите мне с антресолей раскладушку и матрасик стащить… Добрые люди, поди, третий сон видят, а вы тут с котами да с ребятами по ночам валандаетесь… И эти еще нескладехи, Пестряковы, Геркины родители, до чего себя допускают. Татьяна уж тут ко мне прибегала, спрашивала про Герку, а я нарочно сказала, что был, мол, да пошел, а куда, неизвестно — пускай побегают, поищут, дураки такие! Всё на бабку валят, но бабка бабкой, а сами-то они с Петром маленькие, что ли?

Ксения Павловна сердито напялила наволочку на подушку и вынула из шкафа чистенькую, аккуратно заштопанную простынку.

— Пускай мальчуган хоть одну ночку в чистоте поспит! — ворчала она, застилая постель. — Я уж его, пока он тут с Мурчиком вас дожидался, сгоняла мыться, майку и трусы ему чистые дала, Валеркины старые, три года назад куплены, а ему как раз пришлись. Батюшки светы, ну до чего ж он худой и грязный, прямо как беспризорник. Да что, Татьяна в молодости халдой была, халдой и осталась. Моются ли они когда или так живут, даже и не знаю, всегда на них столько грязи, что хоть репу сажай. А в квартиру небось и войти страшно… Вы что же, говорить с ними собираетесь? Да разве с ними сговоришься? Время зря потратите, только и всего… Хоть один-то к ним не добивайтесь, возьмите кого посолиднее.

— Ивана Ивановича если? — вслух подумал я.

— Вот, правильно, его! Тем более, у него дочка учительница, в случае чего он может через школу повлиять.

— Ладно, я с ним сговорюсь. А Мурчика вы у себя подержите до вечера?

— Несите уж! И ребят гоните спать. А то ваш Барсик совсем извелся: что ж это, чужого в дом пустили, а его, хозяина, из дому выставили!

Барс действительно места себе не находил — метался по комнате, то и дело подбегал к двери и жалобно мяукал.

— Пойдем, котенька, спать, — сказал я, беря его на руки. — У нас-то с тобой есть свой дом, и никто нас не обижает, и все нас любят, хорошо нам с тобой, а вот другим плохо, братец!

— Да уж, — вздохнула Ксения Павловна, — чего только в жизни не бывает! И мальчуган тоже с характером! Я ему говорю: отдай, мол, кота нашему Валерке, будешь сюда ходить, с ним играть. Он думал-думал, а потом: «Нет, говорит, я лучше сам из дома уйду». И никаких резонов не слушает! Самостоятельный чересчур.

Она открыла