Два левых ботинка - Александр Фрост

К двадцать седьмому году Новосибирск сделался городом, которого Морозов не узнавал.

Не в том смысле, в каком не узнают после долгой отлучки: он ходил по нему четырнадцатый год и видел всякую перемену в день, когда она случалась.

А в том, что город стал строиться сразу во многих местах.

С двадцать шестого года, сделавшись краевым центром, он начал расти так, как не рос с девятисотых.

В двадцать седьмом в нём числилось сто двадцать тысяч жителей.

Строили: Дом Ленина, здание крайисполкома, жилые дома в четыре этажа, первый водопровод, первую электрическую станцию на Каменке.

Морозов ходил мимо этих построек и знал наперёд, во что они вырастут.

Он знал, что через сорок лет тут будет полтора миллиона; что вот на этом пустыре встанет театр с куполом, который начнут строить в тридцать первом; что мост, по которому в двадцать седьмом ходили телеги, простоит ещё долго.

Он знал это и никому не говорил четырнадцатый год.

Служба шла ровно.

И всё-таки в двадцать седьмом году Морозов отметил в себе то, чего прежде не было.

Он стал уставать.

Не за день — за неделю: к пятнице у него делалось тяжело в голове, а к субботе он не мог читать после восьми вечера.

Он записал это в феврале и приписал: «Мнѣ пятьдесятъ семь. Сіе не болѣзнь, а счётъ».

И второе, что он отметил, было хуже первого.

Он стал забывать.

Не дела — дела он помнил по-прежнему и всякую фамилию из картотеки называл не глядя.

Он забывал то́, что оттуда.

В январе двадцать седьмого он не мог вспомнить, как называется прибор, которым в его время измеряли давление у больного.

В марте — сколько этажей было в доме, где он жил.

А в апреле он полчаса вспоминал лицо женщины, с которой прожил девять лет, и вспомнил не лицо, а то, что у неё были короткие волосы.

После этого он стал писать.

Он писал по вечерам, в отдельной тетради, и за двадцать седьмой год исписал её всю: город, дом, работу, людей, вещи, порядок жизни.

Он назвал эту тетрадь для себя «Оттуда» и никому её не показывал.

Отдел уголовного розыска Новосибирского окружного административного отдела — так он назывался с двадцать шестого года — состоял из двадцати шести человек.

Шумскому шёл тридцатый год, он заведовал пятый и заведовал хорошо.

Мария Игнатьевна, которой шёл сорок первый, вела все дела, где нужно было разговаривать с женщинами, и вела их лучше всех в отделе.

А Морозов был старшим инспектором и, кроме дел, четвёртый год вёл занятия по средам.

Занятия эти Шумский завёл в двадцать четвёртом, и они назывались в отделе просто «среды».

Приходили новые — по восемь-десять человек, — и Морозов два часа рассказывал им то, что за четырнадцать лет накопил: как осматривать место, как опрашивать, как вести бумагу, как не поверить свидетелю и как не поверить себе.

Он вёл записи этих занятий и к двадцать седьмому году имел их сто шестьдесят.

Однажды Шумский сказал ему:

— Александр Петрович, из этого вышла бы книга.

— Не вышла бы, — сказал Морозов.

— Отчего?

— Оттого, что половина того, что я говорю, годится только в этом городе и только нынче, — сказал он. — А вторая половина известна всякому, кто десять лет ходит по местам.

И всё-таки он их писал.

«Среды» стоят того, чтобы о них сказать подробнее, потому что из всего, что Морозов сделал в этом городе, они пережили его дольше прочего.

Порядок был такой.

Всякую среду, с шести до восьми, в дальней комнате отдела собирались новые — те, кто служил меньше двух лет.

Морозов говорил час и час отвечал на вопросы.

Тем он вёл двадцать две и повторял их по кругу.

«Осмотръ мѣста». «Опросъ очевидца». «Опросъ потерпѣвшаго». «Протоколъ». «Обыскъ». «Задержаніе». «Примѣты и ихъ цѣна». «Сличеніе бумагъ». «Учёты». «О томъ, чего мы не можемъ».

Последняя была двадцать второй и читалась раз в год.

В ней говорилось о том, что из ста дел раскрывается в лучшем случае сорок; что человек, который этого не принимает, через три года начинает подгонять; и что единственное средство против подгонки — считать свои нераскрытые вслух.

Морозов в этой теме всякий раз называл свои.

За пятнадцать лет у него их было двести шестьдесят одно.

Он помнил из них наизусть одиннадцать и одно называл всегда: убийство женщины в Москве в декабре четырнадцатого, по которому он взял не того и ошибку установил сам через полгода.

Дело, о котором пойдёт речь, началось не как дело.

Оно началось с рапорта дежурного по отделу от четвёртого июня двадцать седьмого года.

В рапорте значилось: задержан на станции неизвестный, при себе документов не имеет, объяснения даёт несвязные, направлен в приёмник до выяснения личности.

Таких рапортов в двадцать седьмом году отдел получал по три-четыре в неделю.

Город стоял на дороге; через него шли тысячи; и люди без документов были делом обыкновенным.

Их выясняли неделю-другую, а после либо устанавливали, либо отправляли по этапу туда, откуда, по их словам, приехали.

Морозов прочёл бы этот рапорт и забыл, если бы не приписка.

Приписку сделал дежурный, человек добросовестный, и сделал не по форме.

«Задержанный говоритъ странно. Слова русскія, а складываетъ не по-нашему.

На вопросъ, откуда, отвѣчалъ: не помню.

При задержаніи спрашивалъ, какой нынче годъ».

Морозов прочёл эти три строки трижды.

Потом положил рапорт и посидел минуты две.

За четырнадцать лет в этом веке он читал такие рапорты сотнями и всякий раз отмечал про себя одно и то же: что человек без памяти, человек пьяный и человек, скрывающий имя, ведут себя по-разному, и что второе и третье встречается вчетверо чаще первого.

«Какой нынче год».

Он видел этот вопрос в бумагах дважды.

Первый раз — в мае четырнадцатого, в деле о Прохоре Скоблине, обратнике из Сибири, убитом на пустыре за Каланчёвской: тот, по показанию свидетеля, спрашивал у попутчика в вагоне, какой нынче год, и после сказал, что ошибся.

Второй раз — в своём собственном показании, которого он никогда не давал.

Он сам спросил это вслух четвёртого декабря тысяча девятьсот двенадцатого года, лёжа на полу в комнате на Свечном переулке, у человека, который вызвал ему врача.

Он не поехал сразу.

Он просидел над рапортом