Два левых ботинка - Александр Фрост

— Обыкновенно, — сказал Морозов. — Человек в первые дни не чувствует ничего, я это помню по себе. Я в первую неделю не заметил, что у меня шрам на руке, которого не было.

Он придвинул оба ботинка.

— А теперь вот что это значит.

Значило это следующее.

В лесу у сто девятой версты двадцать девятого мая двадцать седьмого года находились по крайней мере двое.

Один — тот, в чьём теле сидит этот человек.

Второй — тот, кто курил дорогие папиросы, волок что-то к болоту и надел на лежащего чужой ботинок вместо того, который остался в осоке.

— Зачем надевать? — спросил Соколов.

— Оттого, что он вас обувал, — сказал Морозов. — Он снял с вас сапоги — или что там было, — а босого оставить не мог: босой труп на насыпи всякий заметит, а обутый выглядит как всякий прочий.

Он собрал ботинки.

— И вот что ещё, Сергей Владимирович. Вы для него были труп.

— Как?

— А так, — сказал Морозов. — Он вас обобрал, обул, поволок к болоту — и бросил на полдороге.

Он посмотрел на него.

— Отчего бросил — вот это я и буду устанавливать.

Устанавливал он двумя путями сразу.

Первым — кто этот человек.

Морозов подошёл к этому так, как подошёл бы ко всякому неопознанному: по телу.

Он осмотрел Соколова — верней, попросил осмотреть врача, и присутствовал при осмотре, и записывал.

Вышло следующее.

Мужчина двадцати восьми — тридцати лет. Рост два аршина семь вершков. Сложение крепкое.

Руки рабочие: мозоли на ладонях у основания пальцев, характерные для того, кто держит лопату или лом.

На левом предплечье — старый шрам от ожога, в ладонь величиной.

На спине, между лопаток, — наколка: якорь и буквы «М. Ф.»

Зубы: недостаёт трёх, двое запломбированы дурно.

И последнее, о чём Морозов спросил врача особо: следы на теле, относящиеся к маю.

Их было два.

Ссадина на затылке, зажившая, — и Соколов сказал, что головой не бился и об этом не знает.

И след на шее — слабый, к июню почти сошедший, но при внимательном осмотре различимый: полоса шириной в палец.

— Это что? — спросил Морозов.

— Это, товарищ инспектор, след от удавки, — сказал врач. — Недельной давности или около.

Морозов записал и посидел.

Человека, в чьём теле сидел Соколов, задушили.

Вторым путём было — кто обобрал.

Морозов взялся за сто девятую версту и взялся с того, с чего начинал всякое дело в уезде: пошёл к людям.

Разъезд Издревая был маленький: будка, казарма на четыре семьи, восемь человек служащих.

Он опросил всех восьмерых за два дня и опрашивал по своему порядку: не о происшествии, а об обыкновенном.

Кто ходит по полотну. Кто живёт в лесу. Кто бывает на разъезде.

И на второй день получил ответ.

По полотну в мае ходили трое.

Двое — путевые сторожа, известные всем.

А третий — человек, которого на разъезде звали Кузьмой и который с весны жил в лесу, в землянке за просекой, и промышлял тем, что собирал по путям то, что падает с поездов.

— Он и краденым не брезгует, — сказал стрелочник. — У нас его гоняли, а он назад.

— Курит?

Стрелочник посмотрел удивлённо.

— Курит, — сказал он. — И, между прочим, папиросы курит хорошие. Мы ещё дивились: откуда у бродяги папиросы.

Кузьму взяли двадцать первого июня, в его землянке за просекой.

Он оказался Кузьмой Анисимовичем Ветровым, сорока шести лет, трижды судимым: в девятьсот двенадцатом за кражу, в двадцать первом за грабёж и в двадцать четвёртом за скупку краденого.

В землянке нашли: узел с вещами, шесть рублей, полкисета папирос «Пушка» и сапоги.

Сапоги были хорошие, яловые, почти новые — и не по ноге Ветрову: велики на два размера.

Ветрова Морозов допрашивал сам и допрашивал по своему порядку: начал с того, за что тому не полагалось ничего.

— Кузьма Анисимович, вы в лесу третий год?

— Третий.

— На что живёте?

— Собираю, — сказал Ветров. — Что с поездов упадёт, то и моё.

— И много падает?

— Летом много, — сказал он. — Дрова, уголь, ежели вагон худой — зерно.

Морозов записывал и не перебивал.

Он выучил за пятнадцать лет: человек, начавший говорить о своём обыкновенном занятии, входит в разговор и после уже не может остановиться так резко, как остановился бы с первого вопроса.

— А вещи?

— И вещи, — сказал Ветров и осёкся.

Морозов не стал развивать.

Он вернулся к этому через час, между прочим, и к тому времени Ветров рассказывал уже сам.

Ветров запирался сутки и сознался на вторые.

Он сознался в том, что двадцать девятого мая нашёл на насыпи человека.

— Живого?

— Мёртвого, — сказал Ветров.

— Точно мёртвого?

— Я его щупал, — сказал он. — Товарищ начальник, я не убивал. Я его нашёл.

— Где?

— На насыпи, у моста. Он лежал лицом вниз.

Дальше он рассказал по порядку.

Он снял с покойника сапоги — хорошие, яловые.

Обшарил карманы: взял шесть рублей, нож и кисет.

А после надел на него старые свои ботинки — «чтоб не голый лежал» — и потащил в болото.

— Зачем в болото?

— А чтоб не нашли, — сказал Ветров. — Ежели найдут — станут искать, кто снял сапоги. А я тут третий год живу, меня первым и возьмут.

— И отчего бросили на полдороге?

Ветров помолчал.

— Он застонал, — сказал он.

Морозов положил перо.

— Что?

— Застонал, — повторил Ветров. — Я его волоку, а он застонал. Я его бросил и убежал.

Морозов записал это дословно, и после, вечером, переписал в тетрадь.

«Онъ его волокъ въ болото и бросилъ, потому что покойникъ застоналъ.

То есть: С. В. Соколовъ живъ единственно оттого, что воръ испугался.

Ещё десять саженъ — и онъ лежалъ бы въ водѣ».

Наколку Морозов отработал отдельно и отработал впервые за пятнадцать лет по-настоящему.

Он знал, что наколки — примета лучшая из всех после увечья: их не снимешь, и всякая что-нибудь означает.

Но что означает — в двадцать седьмом году в Новосибирске не знал никто.

Морозов взялся за это сам.

Он собрал за две недели восемьдесят три описания наколок из дел отдела за пять лет