Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

— Он так делает, — негромко сказал Серебряный за моей спиной. — С охраной, с уборщиками, с комендантом. Поворачивается и смотрит. Люди на галереях просили перевести их на другой объект.

— Как вы его содержите?

— Как бомбу, — магистр подошел и встал рядом со стеклом. — Еда через двойной шлюз, готовит закрытый пищеблок, пробы снимает автомат. Внутрь никто и никогда не заходит. Допросы через мембрану в торцевой стене, он слышит голос следователя, следователь слышит его, все. Первые сутки он проверял систему на прочность. Знаете как? Разговорами. Комплимент часовому о больной матери, которой у того нет в анкете. Совет коменданту по язве, о которой комендант не докладывал лекарям. Без Искры, без ментала, по одним голосам и шагам, через стекло, которое для него бетон. К третьим суткам мы перевели наружные посты на ротацию каждые два часа и запретили персоналу разговаривать в зале даже шепотом.

Я слушал и узнавал руку. Так работал я сам, когда у меня отняли Сонар, по лицам, походкам, несоответствиям. Только я этим ремеслом спасал людей, а человек за стеклом спокойно и последовательно прощупывал им стены собственной камеры.

Я отвернулся от стекла и посмотрел на магистра.

— Вот как, — сказал я.

Серебряный отвел меня от стекла на десяток шагов, к краю бетонного возвышения, и встал спиной к кубу, лицом к галереям. Я отметил эту мелочь, даже зная про одностороннее стекло, к заключенному он не поворачивался.

— Он жив, потому что мы думаем, что мор, дело его рук, — сказал Серебряный.

Я молчал и ждал продолжения. Продолжение из Серебряного всегда приходилось вытягивать паузами.

— Сразу оговорюсь, чтобы вы не придумали себе ничего лишнего, — магистр говорил тихо, размеренно, глядя куда-то на второй ярус. — Мы не знаем наверняка. У нас есть совпадение по времени, первые случаи зарегистрированы за пять суток до его взятия, и маршрут его лежал через Москву. У нас есть почерк, болезнь, которую не может распознать магическая диагностика, а вы лучше меня знаете, чья это подпись. У нас есть косвенные данные, о которых позже. Чего у нас нет, Илья Григорьевич, так это доказательств, механизма заражения и признания. Ни одного из трех.

— И поэтому приговор отложен.

— Поэтому приговор отложен, — он впервые за разговор посмотрел мне в глаза. — В этой седой голове, возможно, лежит ключ от города. Возбудитель, механизм, средство. Исполнить приговор сейчас, значит выбросить ключ в реку, не проверив, от какой он двери. Восьмые сутки Москва гниет заживо, счет идет на тысячи, и все это время он сидит в трех метрах от нас и молчит.

— Совсем молчит?

Пока Серебряный подбирал формулировку, я успел прогнать собственную проверку, потому что слова «его почерк» для меня были не фигурой речи. Почерк отца я видел в в Эфесе.

Опустошенные шли по стадиям, мигрени, следом дыры в памяти, в конце стирание личности, и на всех стадиях подергивания мышц и застывшая мимика, потому что установка тянула Искру из подкорки.

Ни лихорадки, ни сыпи, ни смертей за неделю, та машина убивала медленно, месяцами, ей нужны были живые доноры. Здешний мор, если верить сводке Императора, начинался с сорока градусов и геморрагий убивал на первой неделе.

Клиника не совпадала нигде, кроме одного пункта, и то и другое не видела магическая диагностика. Совпадение почерка по одному-единственному признаку, скажу я вам, это тот уровень доказательности, за который у меня в Центре Зиновьева читает лекцию Величко.

Лицо Серебряного тем временем брезгливо дернулось, будто он глотнул прокисшего.

— Если бы. На допросах он словоохотлив до издевательства. Обсуждает погоду. Философию власти. Качество здешнего чая. Со мной он вчера час говорил о вашем детстве, Илья Григорьевич, о том, каким вы были в четыре года, с подробностями, с теплой отцовской интонацией. Протокол этого допроса я вам читать не советую. О заразе ни слова, ни полслова. Мы писали каждый звук, мы разбирали его речь по фонемам. Ноль.

Я стоял и переваривал. За стеклом в трех метрах сидел человек, который час рассказывал следователю про четырехлетнего мальчика, и делал это с теплой интонацией, зная, что запись ляжет мне на стол. Даже из глухого аквариума он умудрялся оперировать. Не Искрой, так словами.

Картина складывалась, и мне не нравилось, как она складывается. Император приказал моей команде дать имя болезни. Серебряный держал под землей человека, который, возможно, это имя знал. Диагностика наверху и допросы внизу были двумя концами одного разреза, и сшивать его предстояло, судя по всему, нам.

Мы стояли молча, и в этом молчании висело еще одно, третье, что не произносил ни он, ни я. Оба мы понимали простую вещь, если на свете существовал человек, с которым Радулов стал бы говорить по-настоящему, без погоды и философии, то только со мной.

Серебряный это знал и по тому, как старательно он не просил, я понимал, что просьба ждет своего часа.\ Час этот пока не пришел, и я был ему за это почти благодарен.

— Наверху есть кабинет, — сказал Серебряный. — Идемте. Остальное не для этого зала.

Кабинет оказался этажом выше, глухая комната без окон, стол, четыре стула, графин, на стене пробковая доска со следами сорванных листов. Дверь за нами закрылась с мягким вакуумным чмоком.

— Теперь Ника, — сказал я. — Хватит дозировать. Расскажите мне правду.

— Она под охраной в больнице в Муроме.

— Почему охрана? Почему больница? Что за угроза, ради которой пишут личный приказ Императора? Все и сразу, магистр.

Серебряный встал за спинку стула, положил на нее руки, и я увидел, что костяшки у него сбиты, свежо, дня три-четыре, ссадины еще не зажили. К границе, стало быть, он ездил не бумаги подписывать.

— Хорошо. Все и сразу, — он говорил ровно, и за это я был ему благодарен второй раз за десять минут. — Радулов взят, но взят один. Сеть обезглавлена. Обезглавлена, Илья Григорьевич, это термин из отчетов, в жизни это означает, что тело сети живо, узлы, люди, деньги, лаборатории. Идеология тоже жива. И у этой идеологии, оставшейся без головы, есть предмет культа. Кровь Лукумонов. Живой конвертер, вокруг которого его люди десять лет строили все.

— Мать под охраной. К ней не подойти.

— Ваша мать для них, это изношенный и изученный вдоль и поперек конвертер. А теперь послушайте меня очень внимательно и не перебивайте, потому что я скажу это один раз. Вы, носитель первичной крови. Ваша жена носит вашего ребенка. Для остатков сети ваша жена представляет собой то, что в их документах, в их собственных перехваченных документах, называется словом «сосуд». Ей не грозит