Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

Внутри поднялись два чувства сразу. Первым пришло чистое физическое облегчение, главная угроза моей семье лежала теперь в клетке. А следом, по его горячим следам, пришла злость.

— Трое суток, — сказал я. — Я звонил с борта по спутниковой связи. Вы знали, что я в воздухе. Почему я узнаю об этом в лифте?

— Приказ, — Серебряный смотрел на цифры над дверью. — Режим полного молчания по всем каналам, без исключений для родственников. И потом, Илья Григорьевич, будьте честны с собой. Что бы вы сделали с этим знанием в Пекине, за сутки до вылета, кроме глупостей?

Ответить мне было нечего, и от этого злость стала только гуще. Он был прав.

— Как? — спросил я. — Его не могла взять ни одна опергруппа. Вы сами говорили, сильнее всего, что видела Канцелярия за полвека.

— На границе. Он шел по коридору, который считал купленным. — Серебряный помолчал, и следующую фразу отмерил. — Он недооценил нашу новую артефакторику. И не только ее.

Я повернул голову. Магистр стоял в профиль, серый в мертвенном свете лифта, и на его щеке дергалась жилка.

И не только ее.

Я вспомнил Фырка на подлокотнике, его растерянную мордочку и слова про Ррыка: собран, как перед дракой, когда уже ясно, с кем, и осталось дождаться. Разговор наш с Фырком случился сегодня. Дракой к тому моменту пахло уже трое суток как.

Расспрашивать я не стал. Про некоторые операции узнаешь больше по тому, о чем молчат, и молчание Серебряного было красноречивым, под глазами его лежала не только усталость от эпидемии. Один вопрос я все-таки задал.

— Сколько людей вы там оставили?

— Шестерых, — ответил Серебряный. — Двоих менталистов из группы Балкова и четверых из штурмового звена. Еще девять в госпитале. — Он посмотрел на цифры над дверью лифта. — Он не сдавался, Илья Григорьевич. Он отступал грамотно, и если вы спросите меня, почему он вообще пошел тем коридором, я отвечу вам честно, не знаю. Этот вопрос я задаю себе четвертые сутки, и ответы, которые приходят, мне не нравятся.

Балков. Капитан, который дважды уступал моей медицинской логике и летел с нами в Муром на одном дирижабле. Я не стал спрашивать, в каком он списке, из двух. Спрошу потом, когда буду готов услышать любой ответ.

Фырк на моем плече сидел неподвижно, вцепившись коготками в рубашку, и за весь спуск не сказал ни слова.

Лифт остановился. По ощущениям в ушах, глубина была приличная, метров сорок. Серебряный поправил измятый галстук жестом человека, надевающего рабочее лицо.

— Идемте, — сказал он. — Сами увидите.

За створками лифта открылся зал, и первым моим ощущением был объем.

Колодец метров двадцати в поперечнике уходил вверх на три яруса, по ярусам шли галереи с постами, свет висел под невидимым потолком холодными прожекторными гроздьями. Весь этот свет, все галереи, все посты были развернуты к центру зала, где на бетонном возвышении стоял куб.

Стеклянный, метров пять на пять, с ребрами из темного матового металла. Стекло было толстым, с зеленоватой глубиной, от куба ощутимо давило на зубы, как давит в самолете при снижении. Внутри куба стояла койка, стол, привинченный к полу и стул.

На койке сидел мой отец.

Я узнал его со спины, по посадке головы. Серая роба, стриженые седые виски, руки на коленях. Он сидел лицом к дальней стене куба и не шевелился, и в этой неподвижности было что-то от выключенного прибора.

Фырк на плече взвился так, что коготки прошли сквозь рубашку.

— Он! — шерсть бурундука встала дыбом и заискрила. — Двуногий, это он, Пусти! Я ему в морду его… я ему покажу, как духов в батарейки…

Он рванулся с плеча, наполовину уйдя в астральную форму, и я успел поймать его поперек туловища, уже полупрозрачного, ладонь прошла сквозь заднюю половину и сомкнулась на передней.

— Стоять.

— Да я только…

— Фырк. — Я поднял его к лицу, и он замер, вися в моей руке, встопорщенный, с горящими глазами. — Посмотри на куб. Внимательно посмотри. Что ты чувствуешь?

Он посмотрел. Усы его дрогнули, шерсть медленно улеглась, и искры погасли.

— Гадость, — сказал он тихо и поежился всем телом. — Он… глухой. Как стена тумана, только твердая. Туда, — он сглотнул, — туда лучше не соваться, двуногий. Оттуда можно не вынырнуть.

— Вот и сиди на плече.

Я вернул его на место, он вцепился в рубашку и притих, только хвост его нервно ходил из стороны в сторону, задевая мне ухо.

— Ваш зверек прав, — Серебряный встал рядом, глядя на куб. — Изнутри это глухая камера, стены, койка, лампа. Стекло одностороннее, он видит бетон. Материал глушит Искру до нуля и экранирует ментал в обе стороны наглухо. Менталист его калибра внутри этого аквариума, просто обычный человек.

Я подошел к стеклу вплотную.

Странная это была минута, скажу я вам. Всю жизнь этого тела и всю мою собственную жизнь в нем этот человек существовал где-то над ситуацией, недосягаемый, читающий всех насквозь, на два хода впереди. В Эфесе он наводил ствол на живот моей жены, и я не мог ничего сделать. Теперь он сидел в трех метрах от меня, под прожекторами, в робе и я мог рассматривать его сколько угодно. Власть эта была полной и при этом бесполезной, стекло не пропускало ни звука, ни взгляда, говорить было не с кем и незачем.

Я смотрел на его спину и считывал то, что умел. Вес держит, роба не висит. Сидит прямо, без опоры на руки, спина рабочая. Дыхание ровное, движений грудной клетки почти не видно, пульс, судя по всему, редкий. Ни тремора, ни вынужденной позы. Организм в порядке, и это отдельно раздражало, я предпочел бы увидеть его сломанным.

И тут он плавно, без рывка повернул голову.

Его седая голова пошла влево, и взгляд, пройдя по глухой для него бетонной стене, остановился ровно в той точке, где стоял я. Его глаза, смотрели сквозь одностороннее стекло мне в лицо, были они спокойными и пустыми.

Он не мог меня видеть. Физика, оптика, слово Серебряного, все говорило, что не мог. По моей спине между лопатками прошел холод, и я усилием воли не отступил от стекла на шаг, на который очень хотелось отступить.

Совпадение. Человек в глухой камере водит взглядом по стенам, точек на стене много, рано или поздно взгляд попадает в любую. Я повторил это про себя дважды, и оба раза вышло