Полтора аршина - Александр Фрост

Сноха всхлипнула.

— А теперь о вещи, — сказал Морозов. — Я вам скажу то, что знаю, и не стану ни пугать, ни уговаривать, потому что вы взрослые люди и решать вам.

И он рассказал.

Не всё — но больше, чем сказал бы кому-нибудь ещё за три года.

Что таких вещей сорок восемь. Что за одиннадцать лет вокруг них умерли одиннадцать человек. Что умирают не все и не всегда, но что умирают именно так: слабость без боли, четыре месяца, полная память до конца.

Что бывает и наоборот: человек, у которого вещь из дому вынесли вовремя, встаёт на ноги.

И что вместе, в одном месте, они не делают ничего — это проверено.

Пётр Кузьмин выслушал всё это молча.

А после сказал первую за три дня длинную фразу:

— Барин. А отчего же вы её из речки достали?

Морозов посмотрел на него.

— Оттого, — сказал он, — что она ваша, а не речкина. И оттого, что я не имею права решать за вас.

— А ежели мы её обратно кинем?

— Тогда киньте, — сказал Морозов. — Это ваше право.

Кузьмины совещались до вечера.

Морозов, уходя, сказал им ещё одно — то, что обдумал ночью и счёл обязательным.

— И вот что. Ежели решите оставить у себя — я вам скажу, как её держать.

— Как? — спросил Пётр.

— Не в жилой комнате, — сказал Морозов. — В амбаре, в сарае, в бане — где угодно, лишь бы там не спали. И не ближе двух саженей от того места, где спит человек.

— А это откуда известно?

— Ниоткуда, — сказал Морозов честно. — Я это вывел сам, по четырём случаям. Может быть, я ошибаюсь.

— А ежели ошибаетесь?

— Тогда вы вынесете медную бляху в амбар и ничего не потеряете, — сказал он. — А ежели я прав, то вы, может статься, кого-нибудь сбережёте.

Совещались всем двором: Пётр, Пелагея, старшая дочь семнадцати лет и соседка, позванная как человек посторонний и разумный.

Морозов в это время сидел у старосты и писал отчёт.

Вечером к нему пришёл Пётр.

— Мы решили, — сказал он.

— Мы решили, — сказал Пётр. — Отдать вам.

Морозов отложил перо.

— Мне?

— Вам, — сказал Кузьмин. — Вы сказали, что есть место, где они лежат вместе и где от них худа нет. Вот туда и свезите.

— Я туда попаду не скоро.

— А нам не к спеху, — сказал Пётр.

Он постоял, помялся и прибавил то, ради чего, как понял Морозов, и пришёл сам, а не послал сноху:

— Барин, вы не думайте, что мы со страху. Мы посчитали.

— Что посчитали?

— А вот что, — сказал Кузьмин и стал загибать пальцы, как считают мужики — обстоятельно и вслух. — Ежели в ней ничего нет, то и лежать ей у нас незачем: медяшка и медяшка, ей цена полтина. Ежели есть — то мать через неё померла, и тогда её в дому держать нельзя, потому как у меня трое ребят.

Он опустил руку.

— Стало быть, при всяком раскладе выходит отдать. Мы это и посчитали.

Морозов посмотрел на него — на тридцативосьмилетнего мужика с грыжей и белым билетом, который за три дня сказал ему десять слов, а теперь за минуту выложил безукоризненное рассуждение.

— Пётр Иванович, — сказал он. — Вы правильно посчитали. И я вам за это отвечу тем же.

Он достал бумагу.

— Я вам напишу расписку. Что я, чиновник для поручений московской сыскной полиции Морозов Александр Петрович, принял от вас на хранение бляху медную старинную, вашу собственность. И что вы вправе потребовать её обратно в любое время, написав мне по адресу отделения.

— Зачем расписка?

— Затем, что через десять лет вас может не быть, а ваши дети её потребуют, — сказал Морозов. — И тогда у них будет бумага.

Расписку он написал и отдал.

А после сделал ещё одно, чего Кузьмины не просили.

Он вынул из бумажника пятнадцать рублей и положил на стол.

— Это за что? — насторожился Пётр.

— За убыток по краже, — сказал Морозов. — У вас унесли на тридцать четыре рубля, а виновных не найдут. Половину я вам возмещаю.

— С какой стати?

— С такой, что вещь эту вам привёз мой человек по моему совету, — сказал Морозов. — Я в сентябре был за пятьсот вёрст, а совет был мой. И оттого убыток отчасти мой.

Пётр Кузьмин посмотрел на деньги, потом на него.

— Барин, — сказал он. — А вы вообще-то кто?

Морозов помолчал.

За три с половиной года в этом веке этот вопрос ему задавали шесть раз, и всякий раз он отвечал по-разному.

— Я чиновник, — сказал он. — Который третий год ходит по следу этих вещей и всякий раз опаздывает.

Перед отъездом он зашёл на кладбище.

Могила была свежая, апрельская, с деревянным крестом и без ограды. Трава ещё не взялась.

Морозов постоял над ней минуты три.

Он не знал этой женщины и не видел её живой. Он знал о ней девять фактов: возраст, сорок лет в этом дворе, двое сыновей, работала за двоих, слегла на Рождество, лежала четыре месяца, была в памяти до конца, соборовалась за два дня и перед смертью беспокоилась о том, не зря ли сердится на сноху.

Из этих девяти фактов складывался человек, и человек этот ему нравился.

Он вспомнил, как в декабре тринадцатого года стоял на Смоленском кладбище над могилой Ольги Дмитриевны Верейской — второй из тех, кто видел, — и как тогда впервые подумал, что за этими вещами тянется список.

Тогда в списке было четверо.

Теперь он не считал.

Из Заречья он выехал двадцать девятого мая.

Бляха лежала у него во внутреннем кармане, завёрнутая в тряпицу, и по дороге до Твери — шестьдесят вёрст на телеге — Морозов дважды ловил себя на том, что придерживает карман рукой.

Он отметил это и не стал себя за это корить.

В Твери он просидел на вокзале шесть часов, дожидаясь поезда, и эти шесть часов употребил на то, чтобы записать всё, покуда свежо.

Он