Полтора аршина - Александр Фрост

Он выучился этому за три года: показание, записанное через сутки, теряет треть, а через неделю — половину, и теряет не то, что помнишь, а то, чего не заметил, что запомнил.

Так, записывая, он вспомнил и внёс в бумагу три подробности, о которых в Заречье не подумал.

Что сноха, показывая на сундук, всякий раз показывала не рукой, а глазами.

Что в горнице, где четыре месяца лежала больная, не было ни одной иконы, кроме той, что в сундуке, — а в избе, где жила семья, их было пять.

И что Пётр Кузьмин за три дня ни разу не вошёл в горницу.

Ни одна из этих подробностей ничего не доказывала.

Морозов записал их все.

В Москву он приехал тридцать первого.

Отчёт по этому делу он писал два вечера, и отчёт вышел странный — потому что писался он не в производство.

Морозов писал его в свою тетрадь, для себя и для тех, кто, может быть, когда-нибудь её прочтёт.

В нём было изложено следующее.

Обстоятельства появления вещи в доме: сентябрь пятнадцатого, по решению владельцев, после разъяснения.

Расстояние от вещи до изголовья: полтора аршина.

Срок до начала болезни: три месяца.

Характер болезни: слабость без боли, жара и кашля, при полной памяти.

Срок болезни до выноса вещи: два месяца.

Срок от выноса до смерти: пятьдесят дней.

И вывод, который он переписывал трижды и оставил в самом осторожном виде, какой сумел:

И отдельно, на новой странице, он выписал то, что узнал от снохи между делом и что оказалось важнее всего прочего.

«Бляха попала къ Кузьминымъ не отъ бугровщиковъ 1902 года.

Её принёсъ дѣдъ Аграфены Сидоровой, отставной солдатъ, изъ Сибири, идя домой пѣшкомъ со службы. По срокамъ — 1850-е или 1860-е годы.

Стало быть, она вышла оттуда за сорокъ лѣтъ до того, какъ вскрыли Сивую Могилу вторично.

Стало быть: либо ея вынесли изъ той же ямы въ первый разъ, т. е. до 1863 года, либо тамъ есть иные бугры.

И стало быть, списокъ въ 48 предметовъ можетъ быть невѣренъ въ обѣ стороны».

Это он подчеркнул и приписал сбоку: «Спросить у него, покуда живъ».

«Одинъ случай ничего не доказываетъ. Но онъ есть первый, наблюдённый мною отъ начала до конца: я зналъ, когда вещь появилась, гдѣ лежала, когда её вынесли и когда наступила смерть.

Всѣ прежніе случаи я узнавалъ послѣ, со словъ.

Изъ сего слѣдуетъ, что для настоящаго наблюденія надобно не разыскивать вещи, а слѣдить за ними съ того дня, какъ онѣ гдѣ-нибудь оказались.

Сего я сдѣлать не могу: у меня одна пара глазъ и служба».

И последняя строка, приписанная в третий вечер:

«А ещё изъ сего слѣдуетъ, что я въ мартѣ 1915 г. совѣтовалъ вернуть людямъ выборъ — и что въ сентябрѣ 1915 г. Кузьмины этотъ выборъ сдѣлали, и что въ апрѣлѣ 1916 г. Аграфена Сидорова умерла.

Я и нынче полагаю, что совѣтъ былъ вѣренъ.

И я обязанъ записать, что онъ стоилъ ей, по всей вѣроятности, жизни».

Письмо из Смоленска пришло четвёртого июня.

Оно шло два с половиной месяца — Морозов писал в марте, — и это было обыкновенным сроком для тех месяцев.

Конверт был казённый, надписанный аккуратной канцелярской рукой.

Морозов вскрыл его стоя, у себя в комнате стола, при Бекетове.

Внутри было два листа.

Первый — отношение Смоленской губернской больницы, с номером и печатью.

«На отношеніе Ваше отъ 24 марта с. г. симъ сообщается, что по книгамъ больницы значится: Ерёмина Прасковья Петрова, вдова, 49 лѣтъ, поступила 2 сентября 1915 г. изъ эвакуированнаго беженскаго лазарета, съ діагнозомъ истощеніе и обмороженіе стопъ.

Выписана 19 ноября 1915 г. по выздоровленіи.

Направлена по нарядамъ переселенческаго управленія въ Пензенскую губернію».

Морозов прочёл это и не понял с первого раза.

Он был готов к слову «умерла» и к словам «сведений не имеется». Он девять месяцев готовился к обоим и по дороге домой из Заречья ещё раз перебрал, как поступит в том и в другом случае.

Слова «выписана по выздоровлении» в этих заготовках не было.

Он прочёл во второй раз и сел.

— Александр Петрович? — сказал Бекетов.

— Она жива, — сказал Морозов.

Второй лист был приписка от руки — той же добросовестной рукой, что и мартовская.

«Милостивый государь!

Я нашёлъ её въ книгахъ въ маѣ и, признаться, обрадовался, а послѣ сталъ искать далѣе, чтобы сообщить Вамъ вѣрное.

По наряду она отправлена въ Пензенскую губернію, Чембарскій уѣздъ, съ партіею въ 140 душъ, 26 ноября 1915 г.

Далѣе слѣдовъ ея я не имѣю и полагаю, что справляться надлежитъ въ Пензѣ.

Отъ себя прибавлю: въ книгѣ противъ ея имени рукою фельдшера отмѣчено, что при выпискѣ она просила бумагу для розыска брата, служащаго по полиціи. Бумаги такой у насъ не выдаютъ, и ей отказали.

Дай Богъ Вамъ ея найти».

Морозов прочёл приписку дважды.

Потом положил письмо на стол и вышел на лестницу.

Он простоял там минут десять.

За девять месяцев розыска он приготовился к трём исходам и обдумал каждый.

Первый: она умерла в дороге, и об этом придёт бумага. К этому он был готов больше всего, потому что это было вероятнее всего.

Второй: следов нет и не будет, и он проищет ещё год, и ещё, и не узнает никогда. К этому он тоже был готов: за три года он видел десятки таких розысков.

А третьего он не обдумывал вовсе.

Третий состоял в том, что она жива, здорова, ходит на своих ногах и разыскивает его.

И теперь, стоя на лестнице московского сыскного отделения, Морозов обнаружил, что не знает, что с этим делать.

Он знал только одно и знал твёрдо: искать её он не перестанет.

Она была жива в ноябре пятнадцатого года.

Она вышла из больницы на своих ногах — обмороженных, но своих, — и первое, что сделала, была попытка получить бумагу для розыска брата.

Ей отказали.

И её отправили с партией в сто сорок душ в Пензенскую губернию, Чембарский уезд.

Чембарский уезд.

Бекетов, когда он вернулся с лестницы, посмотрел на него и спросил только:

— Живая?

— Живая.

— Слава богу, — сказал Аполлинарий Львович и вернулся к бумагам.

За четыре года службы вместе он не спросил ни разу, кто она такая, — и не спросил и теперь.

Морозов вернулся в комнату, сел и достал из шкафа