Мёртвые едоки - Александр Фрост

Из одиннадцати к тому времени двое были освобождены, а девять сидели.

Материал приняли двенадцатого сентября.

Разбирали его неделю.

Девятнадцатого сентября из девяти освободили семерых.

Двое остались: заведующий распределителем Долматов, который был виновен, и счетовод Синицын, которого продержали ещё месяц и выпустили в октябре, а после судили по делу о недостачах и приговорили к двум годам.

Кулаков Пётр Николаевич, пятидесяти восьми лет, вышел двадцатого сентября.

Он просидел тридцать семь дней.

Сын его был расстрелян по приговору революционного трибунала в ноябре двадцатого года.

Семерым освобождённым Морозов не сказал ничего и с ними не виделся.

Он узнал о них только то, что узнал по бумагам: семеро вышли девятнадцатого сентября.

Учитель из реального училища вернулся в училище.

Священник — в приход.

Двое служащих продотдела были уволены со службы и на работу после нигде не приняты.

О троих прочих Морозов не узнал ничего.

Он записал в тетради:

«Семеро вышли. Я ихъ не видалъ и не увижу, и они не знаютъ, что я дѣлалъ.

Сіе правильно.

Ибо ежели человѣкъ вышелъ потому, что нашёлся тотъ, кто виновенъ, — сіе есть порядокъ. А ежели онъ станетъ благодарить меня, значитъ, вышелъ по милости, а не по праву».

А в конце сентября Кулаков-старший пришёл к Морозову.

Он пришёл сам, в отдел, и просидел в коридоре час.

Морозов принял его и посадил.

Купец за тридцать семь дней стал стариком: он похудел, обвис и держал руки на коленях, как держат их люди, отвыкшие от того, что руки свободны.

— Александр Петрович, — сказал он. — Я знаю, что вы сделали.

— Я вёл дело, — сказал Морозов.

— Вы вели дело, по которому я вышел и по которому мой сын пойдёт под расстрел.

Морозов помолчал.

— Так, — сказал он.

Кулаков посидел молча.

— Я не жаловаться, — сказал он. — Я вам вот что скажу, и уйду.

— Говорите.

— В восемнадцатом году я купил на Матвея заявление, — сказал купец. — За четыреста рублей. Вы это знали и не написали.

— Не написал.

— Отчего?

— Оттого, что не доказал, — сказал Морозов.

Кулаков покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Вы могли бы. Я нынче тридцать семь дней просидел и понял, как это делается: довольно одного слова.

Он поднял глаза.

— Вы не сказали слова в восемнадцатом. И в августе не сказали, когда я сидел, а могли бы.

— Пётр Николаевич...

— Не перебивайте, — сказал Кулаков. — Я к тому веду, что я всю жизнь полагал, что люди устроены одинаково и что всякий берёт, когда может взять без убытка.

Он встал.

— А вы не взяли дважды. И я нынче сижу и не понимаю: отчего.

Он надел шапку.

— И сына моего я вам не прощу, — сказал он. — И знаю, что винить тут некого, кроме него самого. И всё равно не прощу.

Он пошёл к двери и в дверях остановился.

— А Матвею Ильичу скажите, что я перед ним виноват, — сказал он. — Сам сказать не могу.

Гурьеву он сказал в октябре — приехал на мельницу сам и передал слово в слово то, что просил передать Кулаков.

Гурьев выслушал, вытер руки ветошью и долго молчал.

— Передали, — сказал он наконец.

— Передал.

— А мне что с этим делать?

— Ничего, — сказал Морозов. — Матвей Ильич, я вам это передал не затем, чтобы вы что-нибудь делали. Меня просили — я передал.

Гурьев посмотрел на мельницу.

— У него сына расстреляют, — сказал он.

— Расстреляют.

— А он мне через вас говорит, что виноват за восемнадцатый год.

Он покачал головой.

— Александр Петрович, я, ежели по правде, не знаю, что тут чувствовать. У меня трое детей, и я нынче работаю у него же на мельнице, только она не его.

Морозов промолчал.

— Вы ему скажите вот что, — проговорил Гурьев. — Скажите: я на него не держу. И не оттого, что простил, а оттого, что мне некогда.

Осень двадцатого года Морозов доработал по своей части.

За год отдел принял шестьсот одиннадцать дел и закончил двести сорок три.

Это было лучшее соотношение за все четыре года его работы в этом городе, и объяснялось оно, как он сам записал, не мастерством, а тем, что город стал вдвое меньше и вчетверо беднее: красть стало нечего.

В октябре ушёл Ерёмин.

Ему было пятьдесят, он болел лёгкими с зимы и уехал к дочери в деревню под Барнаул.

На прощание он сказал:

— Александр Петрович, я при вас четыре года служил. Я тридцать лет до вас служил и четыре года при вас.

— И что?

— И то, что эти четыре я помню, а те тридцать нет, — сказал надзиратель.

А в ноябре Морозову исполнилось — по бумагам — пятьдесят один год.

Он отметил это тем, что вечером достал тетрадь и сосчитал.

Восемь лет в этом веке.

Двадцать восемь раскрытых убийств. Четыре города. Четыре власти. Семь записок, из которых подействовала одна.

Тридцать четыре предмета в погребе под кладбищенской сторожкой.

Сто шестьдесят четыре тетради покойного, которые он так и не перечёл, — восемнадцать из них сожжены самим, а прочие стояли теперь на полке в комнате, где жил Лунёв.

И сорок один вопрос, из которых против сорока стояло «не установлено».

Морозов посмотрел на этот счёт и записал внизу:

«Восемь лѣтъ.

Я не узналъ ни отчего они свѣтятся, ни отчего я здѣсь.

Зато я знаю, гдѣ они лежатъ, и знаю имена тѣхъ, у кого ихъ взяли.

По нынѣшнимъ временамъ сіе есть много».