Мёртвые едоки - Александр Фрост

Сперва признал, что знал о приписанных.

Потом — что излишек с мая делили.

Потом — что делили натурой: мукой, которую вывозили с распределителя по ночам на двух подводах.

И, наконец, — сколько.

За май, июнь и июль — около девятисот пудов.

— Кому шло?

— На рынок, — сказал Долматов. — В Закаменскую и в деревни, в обмен.

— Сколько получали?

— Я — четверть, — сказал он. — Стеклов — половину. Синицын ничего.

— А остальная четверть?

Долматов помолчал.

— Четвёртому, — сказал он.

И вот тут Морозов задал главный вопрос, ради которого вёл дело три недели.

— Кто четвёртый?

— Не знаю имени, — сказал Долматов. — Он с транспортом.

— Как это — с транспортом?

— Он даёт подводы и берёт четверть, — сказал заведующий. — Без него нельзя: муку надо вывезти, а всякий выезд с распределителя — по накладной. Он накладные и делает.

— Вы его видели?

— Дважды. В темноте.

— А как с ним сносились?

— Через Стеклова, — сказал Долматов. — Всё через Стеклова.

Долматова он допрашивал по своему порядку: начал с того, где тот считал себя обиженным.

— Кузьма Егорович. Вы четвёртый год при распределителе. Сколько получаете?

— По третьей категории, — сказал Долматов. — Как все.

— То есть столько же, сколько те, кому вы выдаёте.

— Столько же.

— И сколько через ваши руки проходит в месяц?

Долматов помолчал.

— Тысячи две пудов.

— Две тысячи пудов через руки и полфунта в день себе, — сказал Морозов. — Кузьма Егорович, я вас не оправдываю и оправдывать не стану. Я хочу понять, с чего началось.

И тот рассказал, с чего.

Началось с того, что в марте он взял домой три фунта — не украл, а взял из пересортицы, которую всё равно списывали.

В апреле взял полпуда.

А в мае к нему пришёл Стеклов и сказал, что есть возможность.

— И вы согласились сразу?

— Я думал неделю, — сказал Долматов. — А после сообразил, что я и так уже беру, и что разница только в числе.

Морозов записал эту фразу и подчеркнул её.

За восемь лет он слышал её в разных словах девять раз и всякий раз от человека, начавшего с малого.

Морозов закрыл книжку и посидел молча.

Из показаний выходило следующее.

Стеклов, заведующий продотделом, с февраля приписывал несуществующих едоков — сперва чтобы кормить столовые, а с мая чтобы воровать.

С ним делили двое: заведующий распределителем и человек с транспортом, имени которого не знал никто, кроме самого Стеклова.

И двенадцатого августа Стеклова убили.

Убили в его квартире, ночью, двумя выстрелами, посадив за стол и налив стакан.

Прежде последнего вопроса Морозов проверил и то, что относилось к нему самому.

Стеклов девятого августа сказал, что из уголовного розыска ходили и взвешивали.

Это означало, что июньская проверка Морозова была замечена — и замечена через два месяца.

Он поднял свои записи и установил, когда и кто ходил: четверо, в разные дни, в июне.

И спросил у Долматова:

— Кузьма Егорович, а как узнали, что взвешивают?

— Так наша же весовщица и сказала, — ответил тот. — Ей одна баба в очереди говорит: а вы мне отвесьте точно, я после проверять пойду.

Морозов записал это и подчеркнул.

Четверо его людей ходили порознь и по одному. А выдала их женщина, которая просто была довольна тем, что кто-то наконец проверяет.

— Кузьма Егорович, — сказал Морозов. — Ещё один вопрос. Стеклов вам в начале августа ничего не говорил?

Долматов подумал.

— Говорил, — сказал он. — Он девятого мне сказал, что надо кончать.

— Что кончать?

— Всё, — сказал заведующий. — Он сказал: Кузьма, надо сворачивать, а то худо будет.

— Отчего худо?

— Он сказал: из уголовного розыска ходили, взвешивали.

Морозов очень медленно поднял голову.

В июне он посылал своих людей получать паёк по карточкам и взвешивал полученное.

Он делал это тихо, и отчёт об этом лежал в записке, поданной в июле и положенной под сукно.

Но в распределителе заметили.

— И что он сказал ещё?

— Он сказал, что надо отдать долю и разойтись, — сказал Долматов. — А тот, четвёртый, не захотел.

— Откуда вы знаете?

— Стеклов мне одиннадцатого говорил, — сказал он. — Он злой был. Сказал: он не понимает, что ежели нас возьмут, то возьмут по-нынешнему, без разговоров.

Двенадцатого августа Стеклова убили.

Морозов записал последнюю строку допроса и посмотрел на неё.

Человек, испугавшийся, что взвешивают муку, решил свернуть дело.

А тот, с кем он делил, решил иначе.

Четвёртого Морозов устанавливал двенадцать дней и установил его по накладным.

Прежде накладных он перебрал очевидное и потратил на это четыре дня.

Он проверил всех, кто мог давать подводы: гужевой отдел, транспортную часть продотдела, две артели ломовых извозчиков и трёх частных владельцев лошадей, ещё уцелевших в городе.

Из них восьмеро подходили по положению.

Он проверил восьмерых по расходам — тем же способом, каким проверял всякого за восемь лет: что купил, чем платит, как живёт.

Ничего.

И на пятый день он записал в тетради: «Ищу не тамъ. Человѣкъ, дающій подводы, не обязанъ ими владѣть. Онъ обязанъ подписывать бумагу».

После этого он взялся за накладные.

Ход был простой и после казался очевидным, а дался не сразу.

Всякий вывоз с распределителя оформлялся накладной, и накладные эти хранились — в отделе и на самом распределителе.

Морозов взял их за май, июнь и июль.

Их было четыреста с лишним.

Он искал среди них те, по которым муку вывозили ночью, — и не нашёл ни одной: ночных накладных не выписывали вовсе.

Тогда он переменил признак.

Он стал искать не время, а лишнее.

Он сличил накладные с книгой прихода: сколько пришло на распределитель и сколько с него ушло по всем основаниям.

И на девятый день нашёл.

За три месяца с четвёртого распределителя ушло по накладным на девятьсот сорок пудов больше, чем на него пришло.

Девятьсот сорок.

Морозов посидел над этой цифрой и понял, как это делалось.

Они не вывозили тайком.

Они вывозили по бумаге — но по бумаге, оформлявшей возврат: мука якобы возвращалась на склад как испорченная, пересортица и негодная к выдаче.

Возврат на склад проверяли хуже всего, потому что он никому