Я стану лордом! - Иннокентий

Тук. Пауза. Тук.

[Источник звука. Направление: север, северо-восток. Расстояние: 14 м.]

Через восемь часов — девять метров. Через двенадцать — шесть.

[Карта: подземный участок. Построено по звуку. Точность: низкая.]

На бледном квадрате, в самом низу, появилось новое: их собственный ход — узкая серая черта, уходящая из подвала вниз и вбок. И чуть дальше — смутное пятно, без чётких краёв, из которого шёл стук. Карта рисовала это пятно так, как рисуют на штабной карте предполагаемый район противника: облаком, с вопросом.

Он вычислил так: их ход идёт под ров, на глубине в два человеческих роста, а потом поднимается к фундаменту стены. Если вести свой чуть ниже — можно подойти к ним сбоку. Перехватить у самой головы.

На шестом метре звук стал слышно без кружки.

На пятом Шатилов приказал копать руками.

Доски, на которых таскали породу, обмотали тряпками. Лом отложили. Пласты отламывали пальцами, деревянными клиньями, по одному, и передавали назад, из рук в руки, как кирпичи на стройке. Кубик перестал петь — Шатилов велел. Мальчишка обиделся, но замолчал.

На третьем метре стук прекратился.

* * *

Они сидели в темноте, все десять, и не дышали.

Свеча на полу горела ровно, маленьким жёлтым язычком. Капала вода. С той стороны было тихо.

[Источник звука: не определяется.]

Они тоже слушают, понял Шатилов. Услышали что-то — тряпку, кашель, камень — и слушают.

Сколько так можно сидеть? Сколько угодно. Сапёры — самые терпеливые люди на свете, они могут неделю лежать в темноте и ждать. Только у тех сапёров в запасе неделя, а у этих — соломенные вязанки и смола. Им незачем ждать. Им надо дойти до стены и поджечь.

Тишина тянулась. Минута. Две. Ота зевнул — беззвучно, огромной пастью. Тонда сжимал нож так, что побелели костяшки. Старик Йост трясся головой сильнее обычного.

Потом с той стороны снова ударили. Тук. И ещё. Только теперь не одиннадцать в минуту, а чаще. Быстрее. Злее.

Они решили, что им показалось, подумал Шатилов. Или решили, что надо успеть. Одно из двух.

Удары шли совсем рядом. Ему казалось, что между ними и той стороной — рука. Ладонь.

[Расстояние: 1,5 м.]

Он поднял руку, и все посмотрели на него. Он показал пальцами: Ота — сюда, с молотом. Вашек — за ним. Тонда, Михал — назад, с фонарём, не зажигать. Кралы — к выходу. Кубик — тоже назад.

Жестами он умел говорить хорошо, только эти люди его жестов не знали. Но они поняли — потому что смотрели ему в лицо, а не на пальцы.

— Как скажу, — прошептал он Оте прямо в ухо, в рыжие волосы, пахнущие перегаром и потом. — Бей в одно место. Сюда. Со всей дури. Раз, два, три. Потом в сторону.

Ота кивнул.

Стук с той стороны бил прямо им в лица. Порода под ладонью Шатилова дрожала.

— Давай.

Кузнец ударил. Молот вошёл в слоистую скалу, и скала отозвалась гулко, пусто. Второй удар. Пласт перед ними треснул, пошёл трещиной снизу вверх. Третий — и стена обвалилась вперёд, в ту сторону, с грохотом и пылью.

В лицо ударило воздухом. Тёплым, спёртым, вонючим — там, на той стороне, было теплее, там горели лампы и дышали люди. И свечу на полу задуло. И там, в проломе, на миг мелькнули огни — два фонаря, жёлтых, и чьи-то лица, белые от удивления, — и тоже погасли. Пыль ли сбила, воздух ли, кто-то ли уронил фонарь — Шатилов так и не узнал.

Стало темно.

Совсем. Так темно, как не бывает наверху, даже ночью в лесу. Темнота была плотная, тёплая, и в ней кашляли, кричали, гремело железо.

[Карта: подземный участок. Построено по звуку.]

[Целей: 5.]

Бледный квадрат в углу зрения ожил. На нём, на месте пролома, появились точки — тусклые, расплывчатые, пульсирующие. Кашель — точка. Шарканье — точка. Чьё-то хриплое дыхание — точка. Карта рисовала их там, где слышала.

Только вот точки были все одинаковые.

Шатилов понял это мгновенно и похолодел. Своих от чужих Система не отличала. Кашель — он и есть кашель, чей бы ни был. Если сейчас все начнут метаться в темноте, она покажет ему двадцать точек вместо пяти, и он зарежет Вашека.

— Свои! — заорал он во всю глотку. — Свои, стоять! Не шевелиться! Не дышать! Кто шевелится — тот чужой!

Повисла тишина. Две, может, три точки замерли. А остальные — нет.

Остальные метались, потому что не понимали ни слова. Они кричали по-чужому, на том же языке, что и клоун со стены, — это были наёмники, сапёры из-за гор. Они не знали, что тут нельзя шевелиться.

[Целей: 5. Подвижных: 5.]

Шатилов пошёл на ближнюю точку.

У него был нож — длинный кухонный, с почерневшим лезвием, взятый вчера у кухарки и так и не отданный. Он шёл низко, на полусогнутых, чувствуя под ногами обломки. Точка впереди сопела и шарила руками по стене. Шатилов слышал её — и видел на карте — и, когда она оказалась на расстоянии руки, ударил туда, где у сопящих людей бывает горло.

Попал. Это он понял по звуку.

[Противник уничтожен. Опыт: +30.]

Справа кто-то закричал — свой, по-местному, тонко: Тонда. Шатилов развернулся на крик. Рядом с криком была ещё одна точка, большая, двигавшаяся тяжело и шумно. Шатилов шагнул туда — и тут впереди, в глубине чужого хода, кто-то чиркнул огнивом.

Искры. Ещё раз. И фитиль фонаря занялся — тускло, но после полной темноты это было как прожектор.

Две секунды.

В эти две секунды Шатилов увидел всё. Чужой ход — выше и шире их собственного, обшитый досками, уходящий вдаль, в темноту. Крепь вдоль стен — стойки, перекладины, а между ними, до самого потолка, — вязанки соломы, бочонки, тряпьё, всё чёрное, липкое, блестящее от смолы. Фонарь в руке у тощего сапёра в глубине хода. Тонду на полу, отползающего назад. И над Тондой — здоровенного бородатого мужика с кайлом, занесённым для удара.

Шатилов смотрел на бородатого. Не на кайло. На ноги.

[Анализ. Уязвимость: правое колено. Старая травма. Опора смещена.]

Мужик стоял на левой. Правую он держал чуть в стороне, бережно, и колено у неё было толстое, неправильное. Подсвеченное бледным контуром.

Фонарь погас: кто-то выбил его из рук тощего. Темнота упала снова.

Но Шатилов уже знал, куда бить. Он запомнил, где колено, как запоминают, где стоит табурет в собственной тёмной квартире, и ударил туда ногой, сапогом, всем