Я стану лордом! - Иннокентий

Между седьмым и восьмым он открыл глаза. Рубаха съехала, и в щель между тканью и столбом был виден кусок стены и галерея над воротами.

На галерее стояла девушка.

Рыжая. Волосы растрёпанные, медные, ветер мотал их по лицу. Плечистая, в мужской куртке, с тяжёлым арбалетом на плече — таким тяжёлым, что Шатилов удивился, как она его держит. Конопатая. Она смотрела вниз, на столб, на его спину, и лицо у неё было злое и скучное разом.

Сердце у Шатилова споткнулось и забилось часто-часто.

Не от боли. Он это понял сразу и очень разозлился. Сердце колотилось так, как колотится в семнадцать лет, когда мимо проходит та самая, из параллельного класса. Тело Вита, привязанное к столбу, с ободранной спиной, смотрело на рыжую девку на галерее — и млело.

Восьмой удар пришёлся кстати. Отрезвил.

Девушка сплюнула вниз, за стену, повернулась и ушла.

Девять. Десять.

Его отвязали. Он не упал. Ноги дрожали, но держали, и он стоял сам, держась за столб одной рукой, пока стражник опускал ему рубаху на спину. Ткань сразу прилипла.

Толпа расходилась разочарованная: не орал, не обмочился, не потерял сознания. В дверях кухни стояла толстая кухарка и смотрела на него с суеверным уважением. Мальчишка Тонда сидел на краю колодца и ухмылялся щербатым ртом. А в тёмном проёме под лестницей, ведущей в башню, стояла Агата. Курила. Лицо у неё ничего не выражало.

С галереи над залом свесился хозяин. Шатилов не видел, когда он там появился.

— Пайка — половина, — сказал хозяин сверху. — Как сказано. И на стену. Ржига, поставишь его к себе.

* * *

Стена днём была другая.

Ночью она была кусками: огонь, тени, крик. Днём она стала длинной, серой и очень понятной. Каменный зубчатый гребень, деревянные галереи, навесы, лестницы во двор. Шатилов прошёл её всю, от надвратной башни до нужной и обратно, медленно, не торопясь, и с каждым шагом серая муть на карте отступала.

[Карта обновлена.]

Теперь на бледном квадрате был весь замок. Он стоял на скальном мысу, вытянутом к югу. С юга и запада — отвесный обрыв к реке, неширокой, но быстрой, серой и злой. С севера и востока — ров, сухой, глубокий, вырубленный в скале, и за ним склон, по которому только и можно было подойти. Внутри — нижний двор с колодцем и конюшнями, верхний двор, донжон с плоской крышей, часовня с тонкой башенкой. Ворота смотрели на восток, на дорогу. Дорога уходила вверх, в горы, к перевалу, и там, над перевалом, громоздились такие горы, каких Шатилов не видел даже на Кавказе: серые, голые, в снегу, они стояли сплошной стеной, сколько хватало глаз.

А под стенами, на склоне и дальше, на лугах вдоль реки, стоял лагерь.

[Шатров: 212.]

[Костров: 96.]

[Лошадей: ≈340.]

[Оценка численности: ≈1 800.]

Тысяча восемьсот. Шатилов перевёл дух. В замке, по его прикидке, было человек триста, считая баб, детей и беженцев, а тех, кто мог держать оружие, — меньше двухсот. Он видел, как ходят по лагерю люди в пёстром — наёмники, это уже было ясно. Видел рыцарей в блестящем, у большого шатра в центре, бело-красного, с флагом. На флаге — роза. Красная, пятилепестковая, на серебре.

На холме за рвом, шагах в трёхстах от стены, суетились люди с брёвнами. Там поднималось что-то большое, решётчатое, с длинной балкой, похожей на колодезный журавль, только раз в десять выше.

— Бабку ставят, — сказал Ржига, проследив его взгляд. Он стоял рядом, привалившись к зубцу, и жевал травинку. — К завтрему достроят. Камни будет кидать. Видал, какие каменюки навезли?

[Требушет. Расстояние: 290 м.]

Шатилов посмотрел на кучу валунов у подножия холма. Каждый был с хорошую тумбочку.

— Ворота не выдержат, — сказал он.

— Ворота-то выдержат. Башня не выдержит. Ворота в башне.

— Чей это лагерь?

Ржига покосился на него. Шатилов понял, что спросил что-то такое, что Вит знать был обязан. Но Ржига только сплюнул травинку.

— Головой ты, Левый, всё-таки приложился. Ружич это. Граф Ружич. Толстый. Роза его, глянь. Он всегда так — сядет и сидит. Под Тынцем, говорят, полгода сидел, пока там друг друга жрать не начали.

Рядом с ними стоял парень из ополченцев — молодой, с редкой бородкой, в стёганке не по росту. Он слушал, приоткрыв рот, и смотрел туда же, на лагерь, высунувшись между зубцами чуть больше, чем надо.

Что-то коротко, сухо стукнуло.

Парень сел. Посидел, глядя перед собой. Потом медленно завалился набок. Из-под стёганки, слева, торчало оперение болта — короткое, кожаное, серое.

Ржига выругался и рванул Шатилова за ворот вниз, за камень.

Шатилов сидел за зубцом и смотрел на мёртвого парня, и думал не о парне. Он думал о том, что Система промолчала.

Ни строчки. Ни «угрозы», ни направления, ни метров. Он стоял в двух шагах от парня, болт прилетел из-за рва, издалека, и он его не слышал и не видел. А она — промолчала.

Ночью, на настиле, она предупредила его о топоре. Топор он мог бы услышать. Скрип сапога, тень, шорох. Мог бы — и не успел бы понять. А она успела.

Значит, так, подумал Шатилов, медленно, раскладывая по полочкам. Она не видит больше, чем я. Она видит то же самое. Только быстрее. Если я не мог услышать — она не скажет. Если я не мог увидеть — не скажет. Это не радар. Это хорошая голова, прикрученная к моим глазам и ушам. И если болт летит с трёхсот метров, из-за щита, в тишине — она будет молчать, пока он не войдёт.

Он запомнил. Это было второе важное, что он узнал за день.

— Пригибаться надо, — сказал Ржига мёртвому парню. Без злобы. Просто сообщил.

* * *

После полудня Ржига передал, что его требует ключник.

— Мешки считать, — сказал Ржига. — Ты ж писарь.

Ключник ждал внизу, в подвале под донжоном, у тяжёлой двери с тремя замками. Ключи от двух замков он достал из-за пазухи. Ключ от третьего ему вынесла служанка той женщины, в чёрном, — молчаливая девчонка с испуганными глазами, — и унесла обратно, как только дверь открылась.

Шатилов отметил и это.

В подвале было сухо и пахло пылью, мышами и зерном. Мешки лежали вдоль стен штабелями, до потолка и пониже. Отдельно — бочки. Отдельно — связки сушёной рыбы, лук, горох в коробах.

Ключник встал посреди подвала, сунул Шатилову в руки толстую книгу в деревянных крышках, чернильницу и перо.

— Пиши. Рожь — восемьдесят мешков.