Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
Она рассказывала быстро, перескакивая и возвращаясь, а я складывал куски её рассказа по порядку. Мама проспала её вопль у двери, потому что наверху как раз врубили следующую песню. К маминому будильнику Поля выгнала гарь в форточку и свалила всё на плойку, будто бы забытую с вечера в розетке. Утром первого, едва за мамой закрылась дверь, Поля выскочила на площадку с ведром затирать капли, про которые вспомнила ночью. Затирать оказалось нечего. Верхняя ступенька была сухая, перила тоже. Поля решила, что у неё глюки… Около девяти со стороны промзоны показались кинолог с овчаркой и двое в форме. Из кухонного окна ей было видно и широкую дорогу, и двор перед домом. Собака шла рывками, носом в асфальт, то теряя след, то снова находя. На краю дороги она вдруг закружила на месте, села и заскулила. Кинолог таскал её туда и обратно вдоль бордюра. Потом он завёл её к ним во двор, мимо лавочек и баков, где с утра успело выгулять своих собак полподъезда. Там овчарка перерыла носом всё подряд, так ничего и не взяв.
— Он на неё так ора-ал, Сав! Я думала, пнёт. А она сидит и смотрит на него, как на дурака.
На краю этой дороги я и простоял дольше всего, пережидая, пока под ногами уймётся качка. Капало с меня там сильнее, чем в любом другом месте, так что и выгореть должно было больше всего. Собака, выходит, шла по тому слабому запаху, что оставался от меня и без крови. На самом выжженном месте она сбилась окончательно. Дальше, до Полиной дверной ручки, зацепиться ей было уже не за что. Вторая формула легла вся, до последней капли! Меня отпустило так, будто с плеч сняли носилки, которые я тащил всё это время, сам того не замечая.
Потом пошли по подъездам. Участковый с двумя в штатском звонили в каждую дверь и записывали, кто был дома ночью и с кем. Бабка с первого этажа продержала их у себя полчаса и сдала им всю гулянку сверху, с гостями, поимённо. Двоих оттуда потом увезли объясняться. Вот почему над нами сегодня стояла такая тишина… В Полину дверь позвонили ближе к обеду. Поля открыла с мокрыми после душа волосами и отбарабанила, что ночью была дома, гостей не водила, мама в шесть ушла на смену. Её записали.
— «Девушка, одна», — передразнила она скучный мужской голос. — Ручкой так, чирк. Даже в прихожую не заглянули.
Хорошо, что не заглянули… А вот что записали, мне не понравилось. Листок с её фамилией и пометкой «одна» наверняка уже поехал в отдел и лёг там в папку. Кто и зачем эту папку откроет, гадать отсюда было бесполезно. Вечером первого Поля удержала маму за порогом на одном «он стесняется, мам, он спит». Помогла ещё тарелка супа, которую Поля сама же и унесла к себе в комнату.
— Сегодня она зайдёт, — Поля глянула на экран телефона. — В восемь со смены придёт и зайдёт, я её знаю. Посмотреть на тебя захочет. А тут…
И она наконец посмотрела на круг прямо, а я, приподнявшись на локте, глянул туда же. Ровным круг мне только помнился, а на деле у шкафа его выгнуло боком. Знаки внутри выгорели в линолеум бороздами, чёрными, с пузырями по краям, ромбик за ромбиком. Отмывать такое было бесполезно, оставалось прятать. Полин коврик, запихнутый мной под кровать, не закрыл бы и трети.
— На балконе ковёр лежит, — спохватилась Поля. — Мама его с прошлой весны выбить собирается.
Тащили мы его вдвоём, хотя, по совести, тащила Поля. Я только держался за свой край и старался не грохнуться. Ковёр оказался бордовый, с узором, вытертым посередине до самой основы, и тяжеленный. Пока мы волокли его с кухонного балкона по коридору, с него на пол сыпалась серая труха. Поля чихала через шаг. Раскатанный у изножья, он закрыл весь круг вместе с кривым краем у шкафа и ещё подлез углом под ножку кровати. Поля отступила к двери и оглядела работу, уперев руки в бока.
— Скажу, тебе на полу холодно было. Ты ж у нас на полу спал. По легенде.
Потом она порылась в шкафу и швырнула в меня скомканным худи, самым большим и самым тёмным, какое у неё нашлось. Худи было бутылочного цвета, с полустёртой надписью на спине.
— Надень. А то ты в этой своей футболке как с войны.
Я надел и смолчал.
До восьми я ещё поспал, проваливаясь и выныривая, а проснулся оттого, что в замке провернулся ключ. Я успел перебрать в голове всех, у кого мог быть этот ключ, и только на третьем вспомнил про маму. Хлопнула входная дверь, об пол грохнула сумка. В прихожей тяжело переступили с ноги на ногу. Едва хозяйка поравнялась с комнатой, я взял её чутьём сквозь стену. Давление подбиралось к ста семидесяти, затылок у неё ныл тупо, по-вечернему. Ноги к концу смены отекли до самых щиколоток.
— Поля! Дома?
Поля вылетела к ней. Скоро они загудели на кухне вдвоём. Дочь частила, мать отвечала устало, а под их разговор загремела сковорода. Минут через сорок дверь Полиной комнаты распахнулась без стука.
Выросшая в проёме мама оказалась невысокой и крепкой, в халате и тапках. Пока она, сдёрнув с плеча кухонное полотенце, вытирала им руки, я успел разглядеть, что рыжина у неё уже крашеная, а веснушки те же, что у дочери. Лицо к вечеру налилось красным, как раз под те сто семьдесят. Взгляд её прошёлся по мне на кровати, по кошке, свернувшейся у меня в ногах, и по ковру.
— Это мой ковёр с балкона?
— Ему на полу холодно было, мам! — пискнула из-за её плеча Поля.
Стоило маме шагнуть в комнату, как я перестал дышать. Тапка её встала на ковёр у самого изножья. Под этим местом, я помнил точно, шёл последний из выжженных знаков. Так она и стояла, одной ногой на круге, и разглядывала меня, ни разу не опустив глаз…
— Ужинать. Оба. Картошка стынет.
И ушла, шаркая. За её спиной Поля беззвучно выдохнула и подняла глаза к потолку, к своему коту в скафандре, будто просила у него сил.
До кухни, крошечной, в два шага от плиты до окна, я доковылял, придерживаясь за стенку коридора. К столу у окна, под полку с банками, пришлось протискиваться