Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
Пясть срослась с коротким глухим щелчком глубоко в ладони. Впервые с гаражей правая сжалась в кулак! Левое плечо стянуло по старому рубцу, как шнуровку на сапоге. Рука, которую я до того поднимал от силы до пояса, пошла вверх свободно. Порванные разгоном волокна в бёдрах и пояснице срастались целыми пучками, и с каждым мне становилось легче держаться прямо. Под полотенцем на боку, на месте дыр, стягивались тугие бугорки рубцов. Такие же, помельче, разбегались по бедру. Последним затянулся надрез на предплечье. Стоило перевести на него взгляд, как из-под засыхающей крови проступила розовая полоска, совсем свежая.
Из глаз от боли текло без остановки, и при этом было сладко, до неприличия сладко. Через меня разом прокатилось за шестьдесят процентов, столько силы не ходило сквозь меня с того утра, как я очнулся тут под табуреткой. Она напоминала дом, прежнее ядро, которого хватало на целую палатку до рассвета… Мне это нравилось. Своё удовольствие я отметил холодно, как лишний градус жара у раненого, и отложил на потом, если это «потом» у меня будет.
Знаки под пальцами тем временем выгорали. Кровь из них уходила в меня вся, до капли. Линолеум под ней чернел, пузырился и проседал ровными бороздками, повторяя каждую черту. Потянуло палёным, густо и с железом. Этот дух доползёт до двери раньше, чем я закончу, а там Поля… Пусть доползает. Бросить формулу на середине значило остаться с полузакрытой дырой и с полуобрядом в каналах, а такого я не пожелал бы и Мосолу.
Наверху кончилась песня. В тишине я вдруг услышал собственный голос, ровный и низкий. Но я не стал его убавлять, потому что до конца первой формулы оставалось с десяток слов.
Едва я договорил последнее, как за спиной щёлкнула дверная ручка, на полпути, будто её нажали и не довели. Меня дёрнуло обернуться, но рывок я задавил тут же, на месте, и смолк. Между двумя формулами полагался вдох. Я набирал его поглубже, сколько позволял свежий рубец под рёбрами, а сам слушал. Ручка не отскочила, значит, Поля так и держала её по ту сторону. Дыхание у неё шло мелко и часто, как у меня на её пороге, а пульс колотился под самым горлом.
Окликать её было нельзя. Любое слово мимо формулы порвало бы обряд не хуже ножа. А второй обряд и был тем, ради чего я полосовал себе руку. Тело было закрыто, а след остался. Собака утром пойдёт по нему всё равно, здоровый я или больной…
Вторую формулу шёпотом было не прочесть. Ей нужно было дотянуться до каждой капли, а лежали они у меня по всему пути, от самых гаражей до этой комнаты. Набрав воздуху до отказа, я загудел в полный голос.
Моя кровь загорелась вся сразу, и ближе всего полыхнуло у меня за спиной, от двери, так что жаром мне лизнуло затылок. Огонь тут же растёкся по ромбикам мимо меня, низко, у самого линолеума, бледный, с еле заметным дымком. Так горел однажды у меня в палатке спирт, разлитый по подносу, когда санитар смахнул локтем лампу. Корка на щеке лопнула и осыпалась пеплом, ладони обдало и тут же отпустило. Пятна на куртке и джинсах выгорали, оставляя на ткани блёклые разводы, а сама ткань держалась. Кровь в мамином полотенце на боку ушла тем же манером, изнутри, и в комке ткани под ремнём на бедре тоже. Не отозвались только пуля с гильзой во внутреннем кармане, завёрнутые в Мосолову записку. Я сразу сообразил почему. До них моя кровь сквозь подкладку так и не добралась. Обряд жёг одну кровь и не трогал того, на чём она лежала, для того его на фронте и придумали.
Остальное горело в тот же миг, только доходило до меня по очереди. Каждая точка, где лежала моя кровь, чувствовалась отдельно, словно нитка, привязанная к пальцу, и все они натянулись разом. Хлебный нож у блюдца, с этим всё ясно. Мокрый тяжёлый ком в глубине квартиры, тряпки, которыми Поля отмывала пол, и мой собственный рукав среди них. У входной двери тончайшая сетка, ровная, будто расчерченная. Я не сразу понял, что это швы между плитками, куда моя кровь въелась, сколько Поля их ни тёрла. Отмытая полоса по коридору, от порога до этой двери. А за стеной, в стороне, вытянулась длинная тонкая черта, от рукояти до самого острия. Меч! Его Поля тоже спрятала, хозяйственная.
На верхней полке шкафа, сбоку от меня, вспыхнула маленькая плоская клякса, отчего я едва не сбился на полуслове. Пистолет. Всю дорогу он пролежал на моей мокрой футболке и выпачкался. Ага, вот куда… Умница, Поль, далеко убрала.
Под конец я почуял огонь у самой двери, по ту её сторону. Рукава Полиного худи, её колени, пальцы и кровь под ногтями, которую она так и не отмыла. И сама ручка, за которую она хваталась красной ладонью, когда я её выставил. Поля там ахнула. О косяк глухо бухнуло её плечо. Боли ей это не прибавит, горит на ней одна моя кровь. А вот страху…
Дальше нитки тянулись из квартиры. Я скользил по ним, как по собственной дороге сюда, только задом наперёд. Ступенька, перила, редкий пунктир под фонарями, дворы и та дорога, где мне не за что было держаться. Ровно этим путём утром и повели бы собаку. С каждой гаснущей точкой мне дышалось чуть свободнее. Глина на откосе канавы, к которой я прижимался щекой, клок куртки на арматуре и кровь на плите у дыры в заборе. А за ними, в гаражах, лужа на бетоне у багажника, самая толстая нитка из всех. Она дёрнула так, что меня качнуло вперёд, и только кулак, упёртый в выгоревший знак, меня удержал.
Была и ещё одна. Эта уходила туда, где я не бывал ни разу, далеко, и в какой стороне, я так и не разобрал. Ровный, аккуратный рядок, разложенный порциями, каждая плотно и наособицу, как фасует аптекарь порошки по бумажкам. Все они лежали рядом, в