Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов

Толстой приблизился.

— Давят сверху, а матрица едет вправо, — пояснил я. — Сургуч режется неравномерно. Знакомый с оригиналом часовой эту кривизну заметит.

Граф понятливо хмыкнул.

Взяв печать через замшу, я принялся изучать бандаж. Крепко затянул медную проволоку местный кулибин, от души. Виток к витку, концы аж в дерево впились. Силушки богатырские, ума бы еще к ним в придачу. Эта стяжка просто перекорежила посадку и увела латунь в сторону, усугубил все дело. Подцепив конец иглой, я начал ювелирно ослаблять витки. Одно резкое движение и рассохшаяся рукоять даст трещину.

За стенкой кто-то бубнил списки курьеров, но этот шум быстро отошел на задний план.

Скинув медную удавку на стол, я приступил к очистке матрицы от налипшего мусора. Слегка прогрел латунь сбоку над свечой, чтобы красные крошки поплыли, и деревянной лопаткой выскреб крупные куски. Сталью лезть туда нельзя, дрогнет рука и оставит лишнюю борозду. По узким местам прошелся костяным стеком, вымел остатки жесткой кистью и щедро протер спиртом.

Толстой следил за процессом не отрываясь. Я все больше убеждаюсь, что он сейчас просто отвлекается от горьких дум.

— Почему деревяшкой? — бросил он вполголоса. — Железкой же сподручнее.

— Быстрее. Да, — отозвался я. — Только потом замучаешься объяснять происхождение свежих царапин на гербе. Сургуч мягче дерева, дерево мягче латуни. Элементарно.

Граф чуть заметно улыбнулся.

Вооружившись лупой, я полез высматривать причину кляксы внизу герба. Так и есть: старый воск въелся в рельеф. Обозный мастер явно ковырнул тут ножом, резанув со всей пролетарской ненавистью и вывернув наружу микроскопический заусенец. При штамповке этот задир цеплял сургуч, утаскивая его за собой. Отсюда и комок.

— Жить будет, — хмыкнул я. — Заусенец подняли, благо металл не сняли. Сейчас загладим.

В дело пошла гладилка — стальной полированный стержень, похожий на тупой резец. Отличная штука, чтобы аккуратно вдавливать замятый край обратно на место. Уперев локти в стол и поймав нужный угол, я в несколько проходов с нажимом прогладил ободок. Проверил в лупу. Повторил.

Поймав взгляд Толстого, я усмехнулся про себя. Вчера же граф гонял меня по премудростям ношения портупеи и жесткого воротника, а сейчас с явным интересом наблюдал за моей личной «строевой».

— Всегда считал, что ювелир — это про красивульки, — буркнул Толстой.

— Красивульки — это финал. Предварительно мы выгребаем кучу дерьма, о котором заказчику знать не полагается.

— В армии так же.

— Вот и терплю твой мундир.

Граф хохотнул.

Выровняв кромку, я переключился на посадку. Вычистил из паза застарелую пыль пополам с сургучом, прикинул латунь по месту. Сверившись с оригиналом, нашел правильное положение верха герба. Раньше матрица гуляла, и писарь ставил штамп как бог на душу положит.

— Надо добыть кусок латуни. — Вслух заявил я, разговаривая сам с собой. — От старой застежки, накладки, без разницы. Шириной с ноготь.

Оказалось в этот момент зашел Дибич, который все расслышал, он сразу скомандовал в коридор.

— Зачем? — поинтересовался он уже после.

— Сделаю обойму вокруг посадочного места. Опояшет дерево, не даст матрице заваливаться набок. И накину маленький упор на саму деревяшку под большой палец. Писарь будет шлепать печать правильной стороной.

Штабной напрягся:

— Оттиск не пострадает?

— На бумаге останется только герб. Упор только для пальца.

Застежку от какого-то футляра притащили споро. Отрезав нужную полосу, я выгнул ее на обухе ножа по форме рукояти. Села грубовато. Прошелся надфилем по краям, сгладил фаски. В своей мастерской я бы запаял это дело намертво, но в походных условиях требовалась модульная конструкция: прочно, но с возможностью разборки.

Капнув на лоскут плотной бумаги местного канцелярского клея, я сделал уплотняющую прокладку и вогнал ее в посадочное место. Втиснул латунь ровно по оси, плотно обжал самодельной обоймой. Верх герба смотрел точно на упор.

— Пробуем? — подался вперед Толстой.

— Тестовый прогон.

Я взял сургучную палочку. Разогревать ее надо с умом — закипит, пойдет пузырями, и весь оттиск насмарку. Доведя массу до пластичного состояния, посадил каплю на черновик. Выждал пару секунд и вертикально приложил печать, придерживая деревяшку. Оторвал.

Все трое синхронно склонились над столом. Ободок лег ровно, шрифт читался изумительно, герб отцентрован.

— Расслабляться рано, — осадил я восторги, придвигая эталон. — Смотрим сюда.

Я недовольно нахмурился, Дибич прищурился.

— Нижняя черта?

— Да, на оригинале она чистая. Здесь все еще вылезает довольно заметный комок. Убрал верхушку айсберга, а в глубине остался воск. Опытный глаз зацепится моментально.

Писарь, выглядывающий из-за спины своего командира, робко пожал плечами:

— Да вроде и так отлично, ваше благородие…

Дибич глянул на него так, что бедолага врос в пол.

— Продолжайте, Григорий Пантелеевич, — спокойно велел штабной и удалился.

Граф подхватил перчатки.

— Пожалуй пойду, мешать не буду.

— Да ты особо и не отсвечивал.

— Ценю комплимент, — усмехнулся Толстой, прикрывая за собой дверь.

Писарь воткнул на стол дополнительную свечу и растворился в воздухе. Вновь разобрав конструкцию, я вернулся к нижней дуге. Пошел на микрохирургию, точечный нагрев, деликатное выскребание размягченного воска костью, приглаживание сталью. Резец пустил в ход только в самом финале, чтобы смахнуть невидимую глазу металлическую пылинку, цепляющую сургуч.

От окна потянуло ночным сквозняком.

Ближе к полуночи оригинальный рельеф уверенно проступал. С бумажными уплотнителями пришлось попотеть. Первый вырезал слишком толсто — латунь вылезла из паза. Второй идеально лег по ширине, но выдал перекос на правом фланге. Третий вкладыш я сбрил лезвием до состояния паутины, прогладил костью и вогнал насухую. Держать конструкцию должен был наружный бандаж, бумага гасила микроскопический люфт между металлом и рассохшимся деревом.

С подгонкой латунной обоймы тоже повозился на славу. К рассвету затекла спина. От мерцания свечей резало глаза, руки покрылись въевшейся латунной пылью и красными крошками. Промыв матрицу спиртом и отполировав ее замшей, я приготовился к финальному тесту.

Накапав свежего сургуча на черновик, я перехватил рукоять за новый упор. Поставил печать ровно по оси. Нажал с усилием и отвел руку.

Чисто. Долго гонял взгляд между эталоном и свежим следом. Правый край больше не жирнил, злосчастная нижняя дуга герба вывелась тонко, шрифт читался изумительно. Разница крылась лишь в плотности нажима, но это неизбежная погрешность любой ручной штамповки.

Я позвал писаря, показывая результат. Перевернув печать, я продемонстрировал латунный бандаж.

— Вот здесь. Упор под палец. При плохом освещении не получится шлепнуть печать боком или вверх ногами. Рука сама найдет правильное положение.

Писарь бережно