Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

— Петровича кликнешь, у него от процедурной есть.

— От процедурной. Не от аптеки.

— Не от аптеки, — согласилась она спокойно. — У нас так заведено.

Крикнуть на неё было можно. И что дальше, много ли толку от крика на дождь?.. Я потёр переносицу и сказал, что понял. И ведь понял же: с её стороны всё было правильно, и шестеро уехавших докторов стояли у неё за спиной живым доводом, против которого мои полтора километра ничего не весили.

Она заперла шкаф и подёргала дужку — так же, как я четверть часа назад.

— Что ещё надо?

— Прокладку к автоклаву. Он травит по штуцеру, и мы стерилизуем тёплым паром вместо горячего. И объектив к микроскопу.

— Пиши заявку.

— Куда писать?

— В район, Гурееву. — Она подняла сумку. — Заявки собирают в ноябре на будущий год. Пиши, мальчишка, чего уж.

Вечером я сидел в кабинете, отодвинув на угол стола чужую чернильницу, и писал список карандашом на обороте телефонограммы, найденной в ящике. Заявка подождёт до ноября. Список того, что чинить первым.

Прокладка к автоклаву и пробирки с порошком, чтобы знать наверняка. Объектив. Второй таз и вторая клеёнка, чтобы гнойное с чистым не встречалось на одном столе. Отдельный халат для той стены, где лежит родильница. Пенициллин, которого нет и до двадцатого не будет.

Перечитал. Красивого мало, лёгкого и вовсе ничего, зато вся эта роскошь целиком стоила дешевле колхозного поросёнка. А вот поди достань. И с чего начинать? С автоклава, потому что без него всё прочее — самообман.

За стеной Валя гремела биксом: она перекладывала салфетки рыхло, ребром, как я показал, и делала это, судя по звуку, уже второй час.

В дверь заглянул Петрович, застёгнутый по-прежнему до горла.

— Ты бы поел, доктор. Нюра щи оставила. — Он потоптался и добавил: — Завтра среда. Приёмный день у нас.

— С которого часа?

— Так с семи и сидят. Кто с покоса, кто из Полежаевки. Оно, конечно, посмотрят на тебя завтра всем участком.

Дверь он прикрыл, а я остался сидеть над карандашной своей бумажкой. Тоски внутри, странное дело, не было ни на грош. Автоклав травит, микроскоп слепой. Ключ от шкафа с пятью флаконами носит на поясе женщина, помнящая войну. Чем не положение?

Зато завтра с семи утра сюда придут люди. Сами придут, ногами, через грейдер и по жаре.

Значит, надо выспаться.

— Доктор принимать будет али как? Мы с пяти сидим!

Кричали в коридоре, и кричали куда-то в потолок, мимо меня лично, будто подавали голос на очередь, на погоду, на всё казённое устройство мира сразу. Я домывал руки уже под этот крик. Полотенце попалось сырое со вчерашнего. Меняют их тут вообще? Ладно, потом.

Скамья вдоль стены была занята вся, ещё двое подпирали косяк. Пахло сеном и махоркой: половина пришла с покоса. Бабка в чёрном платке держала на коленях узелок, парень рядом баюкал руку в домашней тряпице, а молодуха сидела очень прямо и бледно, брезгливо поджав губы. Утренняя дурнота третьего месяца, о котором сама она пока и не подозревает.

У окна, боком к свету, сидел мужик лет сорока пяти — подавшись вперёд, ладонями кверху на коленях. Дышал часто и мелко. Под ложечкой у меня потянуло холодком раньше, чем я разобрался, что мне в нём не нравится. Что именно? Цвет. Потели в духоте все, но пот у этого шёл по серому, а губы стояли сухие, с корками.

— Пётр Северьянович, сколько их у нас?

— Семеро, — Петрович вышел из перевязочной, застёгнутый до горла. — Немного, страда. Оно, конечно, к обеду ещё подойдут.

— Тот, у окна, давно сидит?

— Мохов? С шести. — Он глянул туда мельком. — Он с Полежаевки. Ему в район резали, ещё до вас.

Я прошёл вдоль скамьи и присел перед ним на корточки. Запястье он дал безропотно, что мне тоже не понравилось. Здоровый разве не спросит сперва, зачем? Пульс частил мелко и вязко, как вода из неплотного крана.

— Тебя как звать?

— Степан Кондратьич.

— Степан Кондратьич, ты сейчас встанешь и пойдёшь вон в ту дверь, ляжешь на кушетку. Очередь тебя простит.

— Да мне не к спеху, — сказал он с натугой. — Люди вон с пяти.

— Валя! — Она вылетела из процедурной, прижимая к груди тетрадку. — Уложи его в приёмном, померь температуру и запиши время. Не отпускай.

Очередь загудела, бабка в платке высказалась про порядок и куда катится свет. А что ей возразишь? Нечего... Я пообещал управиться с прочими скоро — и управился.

У парня под тряпицей оказался палец, раздутый до сизого блеска, с белой точкой у ногтя. Такое зреет четыре дня и лопается на пятый. Новокаин в основание, поперечный разрез. Вышло оттуда столько, что он крякнул и сел на пол.

— Ты чего сел-то?

— Легчает, — объяснил он снизу, удивлённо. — Прям сразу.

Бабке с узелком нужны были капли и, по совести, разговор: сердце у неё частило от жары и оттого, что сын третий год не пишет. Мужику с поясницей Петрович велел греться на печи и мешков не поднимать, после чего тот ушёл довольный.

Молодуха созналась, что мутит её с середины июля и что думала она на колодезную воду.

— Замужем?

— С Покрова.

— Вода тут ни при чём. Придёшь через две недели, погляжу тебя как следует, а тяжёлое пока не таскай.

Дошло до неё в дверях: обернулась, хотела спросить. Передумала и вышла с таким лицом, что бабка на скамье осенила её вслед.

С шестой я сел в лужу: ей нужна была справка для дочки в лагерь, а я не знал ни бланка, ни где на нём печать. Петрович достал книжицу, макнул перо и заполнил всё сам.

— Учитесь, доктор. Бумага тут покрепче ланцета.

— Вижу.

Валя мяла тетрадку в дверях приёмного с таким видом, будто собралась извиняться за градусник.

— Виктор Ильич... тридцать девять и восемь. Я два раза мерила, думала — неправильно. И он весь мокрый, а его трясёт.

Мохов лежал поверх одеяла, подтянув правое колено. Отвечал охотно, только с задержкой, будто каждое слово искал в темноте. Давно он так плывёт? Резали его в районе восемнадцать дней назад: грыжа ущемилась на покосе. Дома неделю было ничего, потом рану