День Советского Сурка - Адам Хлебов

Денежка мне нужна для того, чтобы поскорее расплатиться с официанткой в гостинице, отдать долг Шатову, ну и свалить от него и его дурацких идей.

Желательно сегодня.

Когда мы идём по пешеходному Арбату, я смотрю и не узнаю его.

Не тот Арбат, который я помню в будущем — причёсанный, дорогой, с подсветкой и брусчаткой.

Здесь всё по-другому. Немного грязновато, нелепо — и при этом по-своему мило и душевно.

Много обветшавших и заколоченных зданий. Везде происходит бойкая торговля со столиков.

В начале улицы, прямо у ресторана «Прага», на брусчатке сидят трое панков.

Ирокезы на головах, цепи, нашивки, кожаные жилеты. Они лениво переговариваются между собой, иногда смотрят на прохожих с вызовом, но никто не обращает на них внимания.

В толпе много иностранцев. Западные туристы.

Их видно сразу — по одежде и манере держаться. Они отличаются от нас во всём: в походке, в выражении лица, по тому, как они держат руки в карманах.

Мозг сам, без моей воли, выхватывает их из общей массы и помечает туристов.

Впрочем, ни благоговения, ни интереса я к ним не чувствую.

Наоборот, ловлю себя на том, что они вызывают у меня лёгкое раздражение. Слишком нарядные, слишком сытые, слишком довольные. Одним словом, слишком нездешние.

Один из панков — высокий, худой, с цепочкой из скрепок — вертит в руках пачку сигарет «Ява».

Две девушки, проходя мимо, решаются подойти. Одна из них, с короткой стрижкой, улыбается и просит закурить.

Панк смотрит на неё, потом на свою пачку, потом отвечает так, что его слышит половина улицы:

— Был папирос, да и тот прирос.

Дружки его мерзко смеются.

Девушки отворачиваются, уходят быстрее, не оборачиваясь.

Идём дальше. Переполненная. Рядом с ней валяется вафельный стаканчик — фруктовое мороженое растаяло и потекло по брусчатке.

Видимо, кому-то показалось невкусным.

Дальше — галерея шаржистов. Прямо на тротуаре мольберты, художники сидят на раскладных стульчиках, предлагают прохожим нарисовать карикатуру за несколько рублей.

Один из них уже рисует, с улыбкой, глядя на свою модель — мужчину в кепке, который сидит на стуле и пытается сохранять серьёзное лицо.

Книжные развалы чередуются с лотками с матрёшками, значками, продаются шапки-ушанки, тельняшки. Шумно. Многолюдно.

И тут слышу — звуки музыки, которые постепенно нарастают откуда-то сбоку.

Она ритмичная, монотонная одновременно. Я поворачиваю голову. Теперь вижу их.

Шествие кришнаитов. Человек десять, все в оранжевых одеждах — длинные просторные облачения, похожие на рясы, головы выбриты, у некоторых крошечные хвостики на затылке.

Они движутся вдоль Арбата лёгкой трусцой, почти танцуя на бегу, и лица у них светятся какой-то странной, восторженной улыбкой.

Впереди колонны — высокий парень чуть старше меня возрастом, с мощным торсом, его лицо покрыто капельками пота, но он улыбается во весь рот.

Он бьёт в двусторонний барабан — что-то вроде небольшого бочонка, подвешенного на ремне через плечо.

Стучит то по правой, то по левой стороне, и звук разносится по улице.

Сразу за ним — женщина с бронзовыми тарелочками в руках. Она ударяет ими друг о друга в такт барабану, издавая звонкий, острый звук, который пронзает воздух.

Остальные кришнаиты идут следом, хлопают в ладоши и громко поют:

— Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна Кришна, Харе Харе…

Мы с Шатовым пропускаем людей в оранжевых одеждах мимо себя.

Один из карикатуристов хватает меня за рукав.

— Молодой человек, не желаете дружеский шарж? — спрашивает он с улыбкой, показывая на свои работы, развешанные на верёвке.

Там узнаваемые лица — советские знаменитости, актёры, политики, нарисованные в стиле карикатурных шаржей.

Я смотрю на рисунки, потом на него. Он чувствует моё сомнение и сразу предлагает:

— Садитесь, это всего пятнадцать минут и совершенно не дорого!

— Не дорого — это сколько? — интересуюсь я.

— Всего пятнадцать рублей! По рублю за минуту, разве это дорого?

— Это очень дорого, папаша, — отвечаю я художнику-коммерсанту.

— Тогда давайте за десять, — не сдаётся он.

— Нет, спасибо.

— Пять!

Я машу рукой, и мы с Шатовым двигаемся дальше.

В уме я прикидываю: средняя зарплата по стране — насколько я помню, рублей сто тридцать, что-то около того.

Рубль в минуту — шестьдесят рублей в час. За два часа работы — сто двадцать.

Он получает почти месячную зарплату. Недурно. Может, научиться рисовать карикатуры?

Конечно, он загружен не каждую минуту, но, скорее всего, пять-шесть карикатур за день нарисовать умудряется.

Вспоминаю, что мой счёт в ресторане гостиницы составил меньше двух рублей. Настроение снова улучшается.

Думаю, что на еду я здесь смогу заработать.

Вдруг чуть впереди кто-то переворачивает лоток с матрёшками. Спорят и ссорятся два продавца.

— Ты что делаешь, баран! — кричит один, высокий, с красным лицом.

— Это был мой клиент! Мы же с утра договорились держать цену и не дешевить! Какого хрена ты этому американцу полтос уступил? — отвечает второй, коренастый, с короткой стрижкой.

— Надо и уступил! Тут все клиенты общие! Хотел бы продать, продавал бы, он возле тебя целых десять минут тёрся. Я разве виноват, что он ко мне перешёл?

Тот, чей прилавок был опрокинут, пытается вернуть упавший столик в исходное положение и снова выставить на них товар, но его оппонент пинает повторно стол ногой, и матрёшки разлетаются по брусчатке.

Вокруг потихоньку собирается толпа зевак, желающих досмотреть, чем кончится дело.

— Пошли, Шатов, не будем терять время, — я слегка подталкиваю своего спутника вперёд, лишая его удовольствия от созерцания этого дурацкого эпизода.

Мы проходим мимо подворотни, из которой несёт мочой.

— Фу, мля, ну и духан, — констатирую я, стараясь проскочить это место как можно скорее. Шатов молча вышагивает за мной.

Вдруг он ни с того ни с сего ускоряет шаг и сообщает:

— Лех, ты иди, я тебя догоню.

Он смотрит в сторону, где у одного из лотков стоит компания металлистов — несколько парней в кожаных куртках и джинсовых жилетках, с длинными волосами и нашивками на спинах.

Шатов чуть ли не бегом направляется к ним.

Я хватаю его за руку и останавливаю.

— Стой! Куда? Мы сюда не просто так пришли. А кто будет работать?

— Кто будет работать? — тупо переспрашивает Шатов, удивлённо хлопая глазами.

— Как кто? Ты, конечно!

— Я буду работать? А ты что будешь делать?

Мне кажется, ему не очень нравится идея работать. Но придётся постараться, чтобы вернуть свою десятку.

— А я… Я буду твоим продюсером, — уверенно говорю я.

Шатов хлопает глазами. Он явно в ступоре.

— Что значит «продюсер»?

Я сам не силён в шоу-бизнесе, чтобы сейчас объяснять Шатову смысл термина.

— Ну, пусть не продюсер. Импресарио! Не важно. Пошли, сначала заработаем денег, а потом иди к своим друзьям, они никуда не денутся.

— А что надо делать? — наконец спрашивает он, с опаской поглядывая то на меня, то в сторону своих друзей-металлистов.

Боится упустить.

— Как что? Петь! Я