День Советского Сурка - Адам Хлебов

— А-а-а-а. Я тогда не понял, — говорит Шатов, почёсывая затылок. — Ну я не то чтобы умею петь. Просто знаю мотив и слова.

— Это и называется петь.

— Где я должен петь?

Как же он меня бесит!

— Ты правда дурак или прикидываешься? Здесь, на Арбате, конечно.

Шатов смотрит на меня так, будто я предложил ему выйти на сцену Большого театра.

— А, нееее, — говорит он, отступая на шаг. — Я не могу. Я тебя не так понял. Я не умею на публику.

— Тут не важно уметь! — почти кричу я. — Споешь как-нибудь. Твою десятку отработаем за пару часов! А всё, что сверху, — пополам.

Шатов хмурится, снова опускает взгляд в землю.

— Я петь не буду. Извини.

Он разворачивается и почти бежит к компании металлистов, даже не оглядываясь.

Я остаюсь стоять на месте, провожая его взглядом. Мой план разваливается на глазах.

Этот трус, этот недотёпа, этот зануда, который только что рассуждал о рок-музыке как о религии, — он просто сбежал при первой же возможности это доказать.

Я смотрю на прохожих, и внутри что-то щёлкает.

На хрен я вообще полез его защищать? Сделал бы лицо «я вас не знаю».

Мой долг из одиннадцать рублей пятидесяти шести копеек был бы на десять рублей меньше.

Я зол и на себя, и на Шатова, и на весь этот грёбаный мир одновременно.

— Ладно, — говорю я себе, — я сейчас сам спою. Ты ещё охренеешь, Шатов.

Я сжимаю зубы, выдыхаю и делаю шаг вперёд, в самую гущу арбатской толпы.

Передо мной Арбат. Гудит, смеётся, дышит. А я стою и пытаюсь понять, могу ли я вообще спеть. В голове пустота — ни одной мелодии, ни одного текста.

Только обрывки чужих песен, которые я слышал по радио, в машине, в наушниках, но никогда не запоминал. Я не певец, я тоже, как и Шатов, никогда не пел на публику.

Сосредоточься, Кириллов!

Одна песня всплывает в памяти. Откуда-то из глубин, из глубин подсознания появляются мотив и слова «Знаешь ли ты» — песни певицы Максим.

Я помню её наизусть от начала до конца.

И почему-то сейчас, в этой толпе, на Арбате, я мысленно вижу лицо той девушки из метро — её мокрые глаза, её платок, её силуэт.

Она похожа на Максим, только намного моложе, красивее и фигуристее.

Выбора нет. Других песен я не знаю.

Я выхожу на середину улицы, на брусчатку, и встаю. Мимо меня идут люди, никто не обращает на меня внимания.

Я делаю глубокий вдох, считаю про себя: 1, 2, 3, 4 — и собираюсь начать петь.

Но голос не слушается меня.

Из горла вырывается только хрип. Я открываю рот, но голос застревает где-то в груди.

Люди проходят мимо, кто-то бросает быстрый взгляд, кто-то улыбается, но никто не останавливается.

Чувствую себя идиотом.

Я сжимаю кулаки и снова пытаюсь петь. Ничего не выходит.

Нужно распеться. Нахожу небольшую арку, за которой видно маленький дворик.

Захожу туда, останавливаюсь в центре, закрываю глаза.

Представляю ту девушку из метро, бегущую мне навстречу в полупрозрачном белом хитоне.

Я набираю воздуха в грудь и во весь голос пою гимн этой неземной красоте.

И вот в моём воображении мы уже поём вместе:

— Знаешь ли ты, знаешь ли ты, вдоль ночных дорог, шла босиком, не жалея ног…

— Сердце его теперь в твоих руках, не потеряй его и не сломай…

Я слышу себя. У меня здорово получается.

Я набираю воздух, продолжаю, чувствуя, как в груди рождается звук.

Я почти верю, что люди на Арбате будут останавливаться и плакать, слушая моё пение и слова…

— Чтоб не нести вдоль ночных дорог…

Но не успеваю я допеть эту строчку, потому что меня прерывает мужской крик с верхнего этажа:

— Да вы заебали! Чтобы вы сгорели уже на хрен с этим Арбатом!

А следом через секунду на меня обрушивается поток ледяной воды.

Я зажмуриваюсь, втягиваю голову в плечи, не совсем понимая, что происходит.

Я выхожу из подворотни, проклиная всё на свете, толкая прохожих. С меня ручьём течёт вода.

Мне неприятно, мокро и обидно.

Но я всё же решаю попробовать ещё раз.

Нахожу себе место и набираю воздуха в грудь, но тучная женщина средних лет останавливается, раскладывает прямо рядом со мной складной стул, достаёт аккордеон из футляра и недобро зыркает на меня.

— Шагай, давай! Это мое место!