Я стану лордом! - Иннокентий
Долг перестройки пришёл, когда он ещё шёл по берегу. Ноги подкосились, в глазах потемнело, живот скрутило голодом так, что он согнулся пополам. Его подхватили Ота и Радек. Довели до ближнего хутора. Там он ел — всё, что нашли, хлеб, сало, сушёную рыбу, — и спал два часа. Проснулся. Встал. Пошёл дальше.
Престол стоял на берегу, тёмный, с башнями и колокольнями. Стены — высокие, старые, крепкие. Ворота — дубовые, окованные. Город, который никто никогда не брал.
Ворота были открыты.
Створки распахнуты настежь. Решётка поднята. На стенах — никого. В проёме ворот — никого. На улице за воротами — никого. Ставни закрыты. Двери заперты. Ни огня, ни звука. Только собака где-то лаяла, и та замолчала, когда они подошли.
Город боялся.
Вит остановился перед воротами.
Ленка подошла и встала рядом. Она смотрела не на город. Она смотрела поверх него — на озеро, на остров, на Град. На башню над Сеймовым залом. Туда, где под самой крышей горел жёлтый квадрат.
Окно.
— Он ждёт тебя, — сказала Ленка тихо. — У окна.
Глава 38
Королевский мост был длиной в шестьсот шагов. Вит считал.
Он шёл пешком. Конь остался на берегу, у ворот Престола: на мост с конями не пускали. Так было заведено при Железном короле, и после него никто не стал отменять. Справа и слева — лёд Ока, белый, ровный, до самого горизонта. Впереди — остров. Зрачок. Тёмные стены Града, башни, ворота.
С ним шли шестеро. Ленка — справа, в чёрном, с серебряной розой на плаще. Ружена — слева, с Племяшкой за спиной, хотя оружие в Сеймовый зал вносить запрещено. Радек. Тонда. Шимон — босой, в рубахе, с посохом. И Ярек.
Ярека он не хотел брать. Дорота настояла. «Он наследник Вранова, — сказала она. — Вранов — графство или нет, решат там. Пусть наследник видит, как решают».
Вит не спорил. Он ни с кем сегодня не спорил.
Шея болела. Тряпку Агата бы вынула и наложила что-нибудь своё, горькое, жгучее. Агаты не было. Ленка перевязала его утром чистым полотном и сказала, что рана закрылась сама, за ночь, как не закрывается ни у кого. Выносливость двадцать семь.
На середине моста он остановился. Посмотрел вниз.
Лёд. Белый. Под ним — чёрная вода, которой не мерили дна.
Под окном, подумал он. Там, куда тридцать семь лет назад упал Головин.
* * *
Под окном льда не было.
Это он увидел, когда они подошли к Граду. Стена Сеймового зала поднималась прямо из озера — отвесная, высокая, в двадцать саженей, без единого выступа. Наверху, под самой крышей, — окно. Большое, стрельчатое, без рамы, без стекла, без ставен. Просто дыра в камне.
А внизу, под окном, в белом льду Ока, — чёрная вода. Полынья. Круглая, шагов десять в поперечнике. Ровная, как вырезанная.
— Её рубят, — сказала Ленка тихо. — Каждое утро. Всю зиму. Слуги Града спускаются на лёд с пешнями и рубят. Тридцать семь лет. Чтобы окно работало.
Вит смотрел на чёрную воду.
— Кто велел?
— Гинек.
* * *
Сеймовый зал был огромный. Каменный, холодный, с высоким сводом, расписанным звёздами — белыми на синем, облупившимися, тусклыми. Вдоль стен — двенадцать кресел. Высоких, резных, с гербами над спинками. Мразов. Хлумец. Тынец. Будеч. Гронов. Ружице. Подолье. Збраслав. Вельтава. Липа. Черноводье. Кршивец. Против кресел — скамьи для свиты, для рыцарей, для тех, кто пришёл смотреть.
А в дальнем конце, напротив входа, — окно.
Отсюда оно было ещё больше. Почти до пола. Сквозь него было видно небо — серое, низкое, зимнее. И озеро — белое до горизонта. И в небе, низко, над самым Ободом, — Метла. Бледная, совсем бледная, почти прозрачная. Её хвост стал коротким, как у ощипанной птицы.
Из окна тянуло холодом. Ветер шевелил гобелены.
У окна стоял человек в белом.
* * *
Зал был полон.
Кресла — почти все заняты. Не графами — кем попало. Вит смотрел и узнавал. Внук старого Яромира в кресле Гронова, мальчишка, бледный, с завязанной рукой, которого вчера вытащили из полыньи багром. Маршал Липы — в кресле Липы, за своего графа, который молился в монастыре. Граф тынецкий — сам, грузный, седой, с синим плащом на плечах: приехал ночью, узнав, что Сейм. Будеч — пустое кресло. Ружице — пустое.
Остальные — графы. Шестеро. Те, что держались за Мразека до конца. Сидели прямо, с каменными лицами. Ленка посмотрела на них и тихо сказала: «Нити трещат. У всех».
На скамьях — рыцари, свита, городские старшины Престола в меховых шапках, монахи. В отдельном кресле, у стены, рядом с окном, — старик в лиловом, с посохом, с золотым кругом на груди. Архипастырь Евсевий. Тот, что сидел здесь, когда читали анафему.
Вит прошёл через зал. Шаги гулко отдавались под сводом. Все смотрели. Он чувствовал это кожей — сотни глаз. Бес. Подменыш. Посланный. Цареубийца. Тот, кто вчера утопил две тысячи рыцарей под лёд. Тот, кто встал из мёртвых на возу.
Ленка подошла к креслу Ружице и села. Спокойно. Как садятся на своё место.
Вит остановился посреди зала. Кресла для Вранова не было. Вранов был лордством, не графством. Лорды на Сейме стоят.
Он стоял.
* * *
Мразек отошёл от окна. Медленно. Подошёл к своему креслу — белому, без герба, потому что герб Мразова — чистое белое поле. Не сел. Встал рядом, положив руку на спинку.
Вит увидел его впервые не чужими глазами.
Высокий. Худой. Сутулый. Седой — не белый, а именно седой, серебряный, коротко остриженный. Лицо узкое, тонкогубое, бледное до синевы. Глаза — светлые, водянистые, как вода подо льдом. И на шее, над воротом белого кафтана, — синие пятна. Пять. Четыре с одной стороны, одно — с другой. Следы пальцев. Тридцать семь лет. Не сошли.
Король схватил его за горло, когда падал.
Мразек заговорил. Шёпотом. Зал замер, чтобы слышать.
— Сейм Короны открыт, — прошептал Мразек. — Я, Гинек, граф Мразовский, Хранитель Окна, созвал вас по Оконной грамоте. По пункту первому.
Он помолчал.
— «Над графом — только Бог и окно». — Шёпот разносился под сводом, как шорох сухих листьев. — Пункт третий. «Кто назовёт себя королём или герцогом, или станет искать короны, или примет её от других, — тому окно».
Он поднял руку и показал на Вита.
— Этот человек — подменыш. Бес Метлы, вошедший в тело мёртвого бастарда. Он убил старого короля, которого я тридцать семь лет держал, чтобы бес не вышел. Бес вышел. В него. — Шёпот