Я стану лордом! - Иннокентий
Мразек опустил руку.
— По грамоте, — прошептал он. — Тому, кто ищет короны, — окно.
* * *
Тишина.
Вит стоял посреди зала. Все смотрели на него.
— Мне не нужна корона, — сказал он. Громко. На весь зал.
Мразек посмотрел на него. Долго. Своими бесцветными глазами.
— Тебе — нет, — прошептал он. — Тому, что в тебе, — нужна.
Вит молчал.
Он мог бы спорить. Мог бы сказать: я не бес, я человек, я солдат. Мог бы сказать: я не хочу. Мог бы рассказать про высоту, про дурацкие приказы, про нож на сундуке.
Он не стал. Потому что Иней был прав.
Окошко висело в углу зрения. Месяц. Ровное, белое. «Корона». Оно хотело. Оно хотело так, что вчера на льду его вырвало от сытости. Оно хотело Ленку. Оно хотело, чтобы Вит встал у этого окна не подсудимым, а королём.
Иней это знал. Иней тридцать семь лет смотрел в глаза тому, кто не устоял.
— Ты прав, — сказал Вит.
По залу прошёл шорох.
— Ты прав, Гинек, — повторил он. — Тому, что во мне, — нужна. Я это знаю. Я с этим живу. Каждый день. — Он помолчал. — Но решаю я. Не оно.
Мразек чуть наклонил голову.
— Старик тоже так думал, — прошептал он. — Двадцать лет.
— Знаю. Он мне сказал.
Мразек замер.
— Он с тобой говорил?
— Говорил. По-русски. — Вит смотрел на него. — Он сказал: ты боялся. Тридцать семь лет. Что бес перейдёт. Он сказал: ко мне никто не перейдёт, кроме такого же, как я.
Мразек долго молчал.
— Он меня просил, — прошептал он наконец. — Каждый раз. Когда я спускался. «Убей меня, Гинек». Тридцать семь лет. Я не смог.
— Знаю.
— А ты смог.
— Он попросил — я смог.
— Значит, ты сильнее меня, — прошептал Мразек. — Значит, ты страшнее.
* * *
Вит достал из-за пазухи бумаги. Тёмная бумага, белые буквы. И белая, с печатью: железная корона на трёх башнях.
— Пункт четвёртый, — сказал он.
Мразек смотрел на бумаги. Лицо у него не изменилось. Только пальцы на спинке кресла сжались.
Вит прочитал. Вслух. Медленно, громко, отчётливо, как когда-то читал рапорты. Почерком Вита, с длинными хвостами, были написаны копии, разошедшиеся по всем графствам. А это были не копии. Это был сам Гинек — тёмная бумага, белые буквы, ровные, без единой кляксы.
«…Корона больна бесом, и Сейм не в силах её исцелить. Если Ваше Кесарское Величество примет Корону под руку свою как покровитель Окна, я открою Железные Ворота в тот день, когда уйдёт Метла…»
И ответ.
«…Авангард из четырёх тысяч уже в перевале и ждёт знака. Наместничество Короны за Вами, граф, как условлено…»
Он опустил бумаги.
Тишина в зале была такая, что слышно было, как ветер свистит в окне.
— Пункт четвёртый Оконной грамоты, — сказал Вит. — Я его не знаю наизусть. Графиня Ружицкая знает.
Ленка встала с кресла Ружице.
— «Кто призовёт на землю Короны чужого государя, — сказала она ровно, — или откроет ему Ворота, или примет от него власть над графами, — тому окно. Вместе с родом».
Она села.
* * *
Никто не говорил.
Потом граф тынецкий — грузный, седой, в синем — поднялся с кресла. Тяжело, опираясь на подлокотники.
— Мой дед, — сказал он хрипло, — держал Железные Ворота против Кесаря. Три года. При Отакаре. Мой отец потерял там руку. — Он посмотрел на Мразека. — Ты сам рассказывал мне про это, Гинек. Когда мы были молодые. Ты говорил: «Ворота строили не для того, чтобы их открывали».
Мразек молчал.
— Тынец, — сказал граф тынецкий, — голосует за окно.
И поднял руку.
Внук Яромира поднялся следом. Бледный, шатаясь, с завязанной рукой.
— Гронов, — сказал он ломающимся голосом. — Окно.
Маршал Липы.
— Липа. За графа. Окно.
Потом — тишина. Шестеро графов, которые держались за Мразека до конца, сидели неподвижно.
Ленка смотрела на них. Вит видел, как она смотрит. Не на лица — мимо. Туда, где для неё одной висели нити. Белые. Старые. К Мразеку.
— Трещат, — шепнула она.
Первым встал граф Хлумца. Старый, сухой, лысый. Тот, чья мать тоже умерла в Голодный год, в том же Хлумце, что и мать Гинека. Он посмотрел на Мразека долго, с тоской. Потом поднял руку.
— Хлумец, — сказал он. — Прости, Гинек. Окно.
За ним — Збраслав. Вельтава. Черноводье. Подолье. По одному. Не глядя на Мразека.
Кршивец не встал. Граф кршивецкий сидел, сжав подлокотники, белый, с трясущимися губами. Не поднял руки. Но и не сказал «нет».
Девять кресел. Восемь рук.
— Ружице, — сказала Ленка с места. Спокойно. — Окно.
Девять.
* * *
Мразек стоял у своего кресла.
Он не смотрел на поднятые руки. Он смотрел на Вита. Долго. Тем же взглядом, каким, должно быть, смотрел тридцать семь лет на старика в колодце.
Потом снял руку со спинки кресла.
И пошёл к окну.
Сам. Медленно. Шаг за шагом, через весь зал, по каменному полу, мимо кресел, мимо скамей. Белый кафтан, седые волосы, синие пятна на шее. Никто его не держал. Никто не трогал. Стража у дверей — его же, мразовская — стояла неподвижно.
Ветер из окна шевелил его волосы.
Он остановился у самого края. Там, где кончался пол и начиналось небо. Внизу, в двадцати саженях, — чёрная полынья. Та, которую он тридцать семь лет велел рубить каждое утро.
Он обернулся. Нашёл глазами Вита.
— Я смотрел ему в глаза, когда он падал, — прошептал Мразек. Под сводом было слышно каждое слово. — Он держал меня за горло. Он хотел утянуть меня с собой. Ольдржих меня вырвал. — Он коснулся пальцами синих пятен на шее. — Тридцать семь лет я смотрю в это окно и вижу его глаза.
Он помолчал.
— Не дай им тебя короновать, бес, — прошептал он. — Они будут просить. Они уже просят. Не дай.
— Не дам, — сказал Вит.
Мразек кивнул. Медленно. Как будто услышал то, что хотел.
— Окно должно работать, — сказал он.
Не шёпотом. Голосом. Первый раз за тридцать семь лет — хриплым, сорванным, чужим голосом, который вырвался из горла с синими пятнами.
И шагнул.
* * *
Звука не было.
Ни крика. Ни удара. Двадцать саженей — и чёрная вода. Белое мелькнуло в окне и пропало.
Вит не подошёл к окну. Не стал смотреть.
Он стоял посреди зала и слушал тишину. Долгую. Плотную. Как в Хлуме, когда звездарь положил «тишину».
Потом зал взорвался.
* * *
Кричали все. Сразу.