Последний - Виктор Стягъ
— Зачем тебе эти пеньковые нити? — хрипло спросил он; его голос сильно дрожал от слабости.
— Это оборонительный заслон, — ответил я и сел на грязный ящик. — Расскажи мне, почему Вяземские так упорно пытаются вернуть тебя? Дело ведь не в пяти серебряных монетах твоего долга. Эта сделка не имеет смысла; Борис Вяземский потратил на поиски гораздо больше ресурсов. У них есть веская причина искать тебя.
Мирон опустил глаза и тяжело вздохнул. На его лбу выступил холодный пот от напряжения.
— Я не знаю, Эшер, — тихо проговорил он, кашляя в кулак. — Я обычный весовщик. Работал в нижних доках Рода на приемке барж. Никаких тайн мне не доверяли, я просто отмечал вес груза в приказных книгах.
— Вспомни последнюю смену перед твоим арестом, — потребовал я. — Любая деталь, которая выходила за рамки обычного протокола работы.
Любой сбой в отлаженной схеме всегда оставляет след, так что я молча ждал, пока Мирон соберется с мыслями; а тот долго тер лоб пальцами в сухой угольной пыли и со свистом втягивал воздух сквозь зубы — вспоминал.
— Т-три недели назад это было, как раз моя ночная смена на пирсе, — наконец выдавил он и опять покосился на запертую дверь. — Ошвартовали тогда к причалу плоскодонную баржу Вяземских — якобы с овсом. А на реке туманище стоял такой, что дальше вытянутой руки вообще ни черта не разглядеть. Я у тяжелых дубовых весов стоял, пока грузчики мешки на платформу набрасывали. И тут чугунный рычаг весов с лязгом как выстрелит вверх, до самого упора шкалы! Я ведь сразу смекнул: не весит стандартный мешок овса восемьдесят килограммов, у зерна плотность не та, оно легкое. Полез под настил разбираться, думал, шарнир заклинило. А там один мешок зацепился за окислившийся кованый костыль, ну и лопнул по шву. Только из прорехи посыпался вовсе не овес, а серая тяжелая руда — мелкая такая, вроде речного щебня. А на краю дощатого настила стоял господин в сером шерстяном плаще Белозерских и вполголоса препирался с Семеном, весовщиком нашим. Семен лицом серый стал, как зола — прямо смотреть страшно. Подскочил ко мне, руку до боли сжал и шепчет: убирайся, мол, домой от греха подальше и забудь вообще, что сегодня к весам подходил.
Мирон глухо закашлялся, согнулся пополам и вытер рот тыльной стороной ладони.
— А на следующий день меня перехватили прямо у ворот, — тихо добавил он. — Костоломы Вяземских избили до полусмерти, бросили в пустой лабаз и обвинили в краже зерна. Слушать мои оправдания никто не стал.
Я сопоставил факты в уме; картинка вырисовывалась предельно простая. Мирон случайно увидел то, чего видеть не должен был. Вяземские держали под собой только сельское хозяйство, так что появление тяжелой руды на их барже означало тайные дела с Глебовыми или Белозерскими в обход имперской казны. Если бы эти сведения утекли в магистрат, у Рода отобрали бы все речные причалы. Мирон не понимал значения этой контрабанды, но для хозяев он оставался опасным свидетелем. Выдуманный долг в книгах приказной избы служил лишь удобным прикрытием; так его могли законно вернуть под замок и тихо прирезать в лабазе. Теперь у Вяземских была веская причина убрать парня со сцены.
Мой собственный организм настойчиво требовал еды. На поддержание жизни мне требовалось более трех тысяч килокалорий в сутки, а после недавней ночной операции и долгой ходьбы с Мироном на плече запасы энергии упали до минимума. Оставлять напарника в подвале одного было опасно, но без хорошего куска мяса или жира я бы просто рухнул в голодный обморок при первой же стычке со стражей. Я оставил парню кувшин с чистой водой, проверил натянутые пеньковые нити на лестнице и бесшумно выбрался наружу. В мое отсутствие смысла в этой сигналке не было вообще, но по моим прикидкам выходило, что прямо сейчас гости еще не нагрянут.
Я добрался до нижних причалов у реки, где никто не спрашивал Родовые жетоны или проездные листы. Мелкие торговцы нанимали тут бесправных подсобников на один день и платили медными грошами. У дощатой пристани стояла баржа с каменной солью и тяжелыми чугунными чушками. Судовладелец в грязной безрукавке окинул меня ленивым взглядом и махнул рукой в сторону сходней. Таскать мешки было тяжело, но для моих затекших мышц эта работа стала хорошим прогревом. Я хватал по два мешка за раз, держал спину идеально прямо и переносил всю тяжесть тела на переднюю ногу; такая работа суставов берегла мышечный гликоген от лишнего распада.
Пока остальные грузчики тяжело дышали, хрипели и делали частые паузы, я двигался плавно и ровно. Мои уши улавливали их тяжелые вздохи, но мой собственный пульс не поднимался выше семидесяти ударов в минуту. Каждая ходка с пятидесятикилограммовым грузом забирала у меня около двух килокалорий. За всю смену мой организм потратил около четырехсот килокалорий сверх базовой нормы, но я выполнил норму за троих. Мои мышцы работали слаженно, я не тратил энергию на лишние движения.
Старик-судовладелец удивленно крякнул и высыпал мне на ладонь двенадцать медных монет вместо обычных четырех. Этого дохода вполне хватало на покупку еды. На местном рынке я купил каравай ячменного хлеба, большой кусок соленого свиного жира и чистую воду. Я вернулся в подвал и жадно съел хлеб с жиром; вкус пищи был простым, но мой желудок переварил ее без малейших проблем. Процесс распада углеводов и белков запустил восстановление сил, и мой дневной метаболический лимит в три тысячи двести килокалорий был успешно закрыт.
Заставил Мирона тоже проглотить хлеб с жиром, ему сейчас это было особенно нужно.
Пока разгружал баржи, слушал пьяную ругань у кабаков и расспрашивал извозчиков про ночную смену трехнедельной давности. Нужно было найти Семена — начальника весового поста, который выгнал Мирона с причала.
Зацепка вылезла у мясных рядов. Старый извозчик сплюнул в навозную жижу и буркнул, что Семена не видят уже недели две. Исчез прямо во время дежурства: ночью к его избе подкатила крытая повозка без родовой геральдики, погрузила всю семью и ушла на тракт. Утром за чугунные весы сел новый приказчик от Вяземских, а амбарные книги за прошлый месяц сгорели вместе с угловой конторой.
Контур закрылся. Весовщика вывезли,