Последний - Виктор Стягъ

Простая процедура возврата имущества означала для Мирона медленную смерть; его запрут в портовом складе, вытрясут из памяти все нужные сведения, а затем заставят таскать мешки, пока его легкие окончательно не откажут. И весь этот абсурд защищал местный закон, который охранял интересы Великого Рода. Для меня такое устройство общества выглядело дикостью: добровольная потеря автономии и превращение в бесправный рабочий ресурс полностью противоречили моим базовым протоколам выживания.

Борис Вяземский принял мое молчание за знак покорности. Он неторопливо залез в карман своего кафтана, вытащил тяжелый кожаный кошель и вытряхнул на ладонь пять серебряных монет.

— Мы ценим хороших работников, Эшер, — Борис протянул мне серебро. — Род Вяземских готов выплатить тебе компенсацию за хранение и доставку нашего имущества. Возьми эти монеты. Купи себе чистую одежду, нормальную еду и сними жилье в верхнем квартале. А парня мы заберем. Это хорошая плата за услугу.

Я перевел взгляд на круглые серебряные монеты на его ладони, причем мозг мгновенно пересчитал их стоимость в чистые калории. Этого серебра вполне хватало, чтобы закупать высококалорийный белок и чистую воду на три месяца вперед; такой запас ресурсов обеспечивал мне стабильное выживание и ровную выработку гликогена. Я мог без труда восстановить запасы энергии, приобрести качественный инструмент из высокоуглеродистой стали и продолжить сбор данных о здешней среде в полной безопасности.

Но цена сделки была слишком высокой. Взять эти монеты и отдать Мирона означало добровольно признать право здешней структуры распоряжаться чужими жизнями; сегодня они заберут его, завтра им понадобится мой собственный организм для экспериментов Оболенских, и местный закон точно так же защитит их интересы.

Встроиться в эту иерархию на правах бесправного наемника означало добровольно надеть на себя ошейник. Вся моя прошлая жизнь на планетоиде была борьбой за автономию, и я не собирался отдавать ее за пять кусков серебра. Я медленно перевел взгляд с серебра на лицо Бориса. Мои мышцы были расслаблены, но внутри все системы находились в режиме секундной готовности к броску. Мой затылок продолжал пульсировать от электромагнитного гула его амулета, но я полностью заблокировал это ощущение, переводя его в разряд фоновых помех.

— Я отказываюсь от транзакции, — спокойно произнес я. — Мирон останется здесь.

В подвале мгновенно воцарилась гробовая тишина, которую нарушал только стук дождевых капель о железную крышу наверху. Лицо Бориса Вяземского медленно потемнело от гнева. Арбалетчик у двери чуть заметно напряг плечи, палец на спуске напрягся.

Борис Вяземский медленно опустил руку, и серебряные монеты с негромким звоном исчезли в его кожаном кошельке. Он не стал отдавать приказ на уничтожение. Для него физическое столкновение в этой тесной сырой конуре было нежелательным риском, так как цена его собственной жизни несоизмеримо превышала стоимость двух безродных беглецов.

— Твоя строптивость обойдется тебе слишком дорого, Эшер, — Борис говорил по-прежнему тихо, но в его интонациях проступила холодная, сухая уверенность. Мы заберем свое по закону. Магистрат умеет возвращать долги Рода.

Он медленно развернулся и двинулся вверх по деревянной лестнице подвала. Гвардейцы начали отступать следом за ним. Арбалетчик уходил последним; он медленно пятился назад, держа прицел на уровне моей груди, пока его тяжелые сапоги не скрылись в проеме двери. Когда тяжелая наружная дверь наверху захлопнулась, Мирон шумно, со свистом выдохнул и бессильно уронил голову на кучу сосновой стружки. Его лицо покрылось крупными каплями холодного пота.

У Мирона тряслись губы, он утирал пот со лба грязным рукавом и хрипел про перекрытые мосты и обыск в подвалах. Картина вырисовывалась пакостная. Местные сдадут нас при первом же шорохе, за мелкую горсть меди.

Дарья тем временем без лишней суеты складывала свои травы и склянки в деревянный коробок. Она стянула его пеньковой бечевой, легко закинула ремень на плечо и поднялась на ноги. В ее серых глазах читалось лишь привычное, злое спокойствие человека, который привык выгребать со дна в одиночку и никогда не ждал милости от сильных мира сего.

— Сматываться вам надо, спаситель, причем прямо сейчас, — сухо обронила она и затянула узел на поясе своего грязного передника. — Скоро в эту мастерскую заявятся псы Вяземских. Старый бондарь с больной ногой продаст вас при первом же окрике, у него душа мелкая, да и ребра подставлять за чужаков он не станет.

Я не пытался ее остановить. Ее уход был логичным решением для сохранения ее безопасности, втягивать знахарку в свои разборки с Родом я не планировал. В подвале стало тихо. Я молча устроился на пустом ящике из-под обручей, стараясь максимально расслабить затекшие мышцы плеч; силы пока держались. Запаса хватало, чтобы думать, двигаться и не провалиться в слабость.

Я пытался понять, какой именно закон я нарушил. В моей памяти не было абстрактного понятия права или Родовой чести. Вся эта сложная юридическая система магистрата виделась мне обычной административной системой контроля доступа. Борис Вяземский утверждал, что Мирон является собственностью их торгового дома на основании старого долгового соглашения его отца. На планетоиде это назвали бы пожизненным контрактом на эксплуатацию биологического ресурса. Поскольку Мирон унаследовал этот контракт, Род Вяземских имел официальные права на его биомассу и память. Я заблокировал их доступ к этому ресурсу, так что система автоматически расценила мои действия как несанкционированное вмешательство. В их глазах я был вредоносным кодом, который нарушил целостность базы данных и перехватил чужую посылку.

Местный закон функционировал по какому-то нелепому алгоритму: горстка чиновников в магистрате единолично распределяла права доступа, без которых человек считался пустым местом. Здешние хозяева тратили уйму ресурсов только ради удержания вертикального контроля над бесправной толпой, причем никакой логики или заботы об оптимизации выживания людей тут не существовало даже на уровне замысла. Для меня такое устройство общества выглядело диким, нелогичным; Вяземские упрямо цеплялись за свои мертвые регламенты вопреки здравому смыслу. Это создавало совсем скверные препятствия, которые невозможно было пробить обычной физической силой.

На планетоиде-тюрьме любая опасность оставалась простой, осязаемой. Тебя могли искалечить в драке, застрелить при попытке к бегству или запереть в ледяную камеру; то были понятные, кратковременные угрозы, которые я легко устранял быстрой мышечной реакцией и точными ударами костей. Здесь же против меня ополчилась вовсе не физическая масса, а незримая паутина из привязок и статусов. Стоило нам двинуться в любую сторону, как этот порядок сразу выдавал сигнал тревоги, полностью отсекая нас от источников пищи,