Старый, но крепкий 12 - Максим Игоревич Крынов

Гурн, нащупав нож одной рукой, другой хлопнул по груди. Не знаю, чего он ожидал, но точно не дождался этого, потому что облизнул губы и тихо прохрипел:

— Вор!..

Я не дал ему лишней секунды. Подготовленное заклинание ударило сразу: не тонким зондом, не осторожной нитью, а тяжелым ментальным тараном.

Сознание ростовщика попыталось закрыться. На краткое мгновение я ощутил всю его память: она была похожа на его собственную лавку: толстые стены из привычек, узкие двери из подозрительности, засовы из страха, а внутри сотни аккуратно подписанных ящиков с детскими и взрослыми воспоминаниями, отсортированными по годам. От каждого ящика веяло совершенно разными эмоциями.

Сопротивлялся он неожиданно крепко. Не обучено, не грамотно, без настоящих ментальных техник, зато с настоящим животным страхом. Думаю, он за монеты не держался так, как сейчас хватался за собственные воспоминания.

В меня полетели боль, вспышки света, обрывки посторонних образов: первая заработанная серебряная монета, избитый должник, жена в красном платье, запах жареной утки, чье-то умоляющее лицо, чужая кровь на рукаве, следы от потных пальцев на расписке…

Если бы я был начинающим менталистом, весь этот хаос мог бы меня хотя бы задержать, но его сопротивление напоминало трепыхание мотылька в банке. Как бы он ни бился, банку сломать не сможет.

Я прошел сквозь боль и хаос без особой деликатности. Наспех сделанные ментальные перегородки трещали, чужая память раскрывалась. Я выворачивал воспоминания наизнанку, пока не нашел нужное: огромный перепутанный клубок связей.

Должники. Их имена, лица, их голоса, адреса их родни. Я нашел тех, кому уже выкручивали руки. Тех, кто работал в филиале Крайслеров, и даже тех, кто не имел к филиалу никакого отношения, но угодил в долговую яму. Я увидел слишком много чужого отчаяния за слишком короткое время.

И я рвал связи одну за другой. Работники филиала исчезали из памяти Гурна, словно вырезанные из рамы холсты. Он все еще помнил, что выдавал каким-то людям какие-то там суммы, помнил какие-то там расписки, но кому именно он давал займы — больше не знал. Лица превращались в размазанные пятна, имена теряли смысл, будто были написаны на незнакомом языке, а попытка вспомнить любого должника, его семью или любой их адрес должна была приводить его к пустоте, головной боли и мерзкому ощущению, что ответ вот-вот-вот-вот появится, стоит только еще немного напрячься.

Я прошелся по всей памяти, не ограничиваясь работниками Крайслеров, настоящими должниками или теми, кто давно закрыл долг и все равно остался в цепких записях ростовщика. Память Гурна лишалась лиц и имен каждого человека, связанного с ним долгами. Да, это грубо. Да, последствия могли оказаться неприятными. Но увиденное в его памяти окупало и такое.

Прежде чем покинуть память ростовщика, я прошел чуть глубже. Медальон не вырос у Гурна на шее сам собой, а значит, где-то в памяти должен был остаться артефактор, посредник, продавец, покровитель или хотя бы смутный образ человека, передавшего ростовщику костяную дрянь.

Я искал осторожно, потому что чужой разум после тарана уже трещал по швам, а мне не хотелось превратить Гурна в пускающий слюни мешок. Я перебирал последние крупные сделки, разговоры за закрытыми дверями, поездки, встречи с практиками, покупки.

Пусто. Не в смысле «не помнит имени» или «не может вспомнить лицо», а именно пусто, словно нужный кусок когда-то аккуратно вырезали. Гурн знал, что медальон у него есть, и знал, что его нельзя снимать. Знал, что дрянь бережет его мозги. Но откуда взялась эта информация, память ростовщика не сообщала.

Я потратил еще несколько субъективных минут, ища Саула Грина, но не нашел даже тени узнавания. Хозяина Уоррена ростовщик не знал, что само по себе было любопытно, но не так полезно, как хотелось бы. Зато сам Уоррен в памяти нашелся легко, и вот там картина складывалась куда понятнее. Гурн начал давать ссуды работникам филиала после знакомства с Уорреном. Боец пришел к ростовщику, предложил удобную кормушку: ростовщик получает проценты и сведения о тех, кого можно держать за горло, а работники получают деньги быстро и без лишних вопросов. Красивую схему Гурн оценил сразу.

Когда я отменил заклинание, ростовщик беззвучно глотал воздух, трепыхаясь на кровати. Его тело выгибалось, лицо посерело.

И все же не «подговнить» напоследок он не мог. Левая рука судорожно дернулась и пальцы все-таки ударили по колокольчику: тот мелодично звякнул и упал на пол.

Гурн тут же обмяк. Из носа тонкой струйкой потекла кровь, пачкая подушку. Он был жив, дышал ровно, но в ближайшие минуты в сознание прийти не сможет. Я посмотрел на него без особого сочувствия. В памяти этого человека было столько грязи, что мой ментальный удар на общем фоне выглядел едва ли не мягким воспитательным жестом.

Этажом ниже скрипнула кровать. Улучшенное восприятие показало, как женщина в соседней комнате шевельнулась, приподнялась. До меня донесся сонный вопрос:

— Гурн?

Ответа она, разумеется, не дождалась. Несколько секунд женщина посидела неподвижно, потом дотянулась до тумбочки и подхватила артефактный светильник. Пошатываясь спросонья, она направилась к лестнице.

Ребенок пока молчал.

Я прикинул варианты, и их оказалось даже слишком много. Можно было ударить по разуму женщины, лишить ее сознания или вырвать из памяти последние минуты. Можно было отправить в коридор склянку с сонным туманом; тогда проблема решилась бы до утра, я смог бы хоть канкан танцевать посреди кабинета Гурна, не рискуя разбудить ни его, ни женщину, ни ребенка.

Во времена Заставного я не потратил бы на сомнения и секунды, цель тогда оправдывала множество методов. Но сейчас я был не в Заставном. Эта женщина ничего не сделала ни мне, ни должникам ростовщика. Возможно, она знала, на чем держится семейное благополучие, но, возможно, предпочитала не знать. Ничто не давало мне права лезть ей в голову ради собственного удобства. У каждого должен быть хотя бы приблизительный список вещей, после которых смотреть в зеркало станет противно, и склянка с усыпляющим газом, и ментальный удар по непричастному человеку для меня входили в список таких вещей.

Я снял с пояса узкую стеклянную колбу. Внутри лениво перекатывалась прозрачная жидкость, оставляя на стенках маслянистые следы.

Пробка вышла почти беззвучно, и воздух наполнился резким запахом уксуса и мокрого ржавого металла. Колба исчезла из моей руки и появилась внутри узкой полости у книжного шкафа, где кроме монет прятались наиболее ценные бумаги ростовщика. Кислота растеклась по пачкам документов. Чернила поплыли, листы пошли пузырями, шнуры, которыми были перевязаны толстые связки, лопались, а пергамент и бумага