Абиссинец 1889. Том 2 - Сергей Насоновский

— Я и не думал, что ты уже таким большим вымахал, Андрей! Вишь, как оно вышло: уехал из Червленой по молодости, а крестника ни разу и не видел. Письма от Василия приходили, конечно. — Он тяжело вздохнул и крепко обнял меня. — Но что те письма…

Я не сразу нашелся, что сказать. Просто обнял в ответ этого могучего казака, сразу ощутив какое-то родство и теплоту. Наверное, этого мне больше всего и не хватало в моих скитаниях с того самого дня, как погиб отец.

— И как Вася тебя отпустил-то в такую даль? — Крестный чуть отстранился, продолжая меня разглядывать.

— Нет больше бати, Степан Анисимович. Погиб он в феврале.

— Как нет? — Голос его дрогнул. — Где?

— Долгая история. Как-нибудь подробно все расскажу. А если коротко, погиб он в Африке, на Красном море. Мы там форт обороняли от французской эскадры, да не сдюжили. Родни близкой в Червленой у меня не осталось. Думал, что дальше делать. А тут судьба свела с дядей Аркадием, братом бати.

— Угу, помню Аркашу. Еще мальцом помню, — кивнул крестный, все еще не отошедший от вести про гибель друга.

— Вот он и подсказал, что можно сюда податься, раз уж на Кубани меня особо ничего не держит. Тем паче он и сам покамест на Дальнем Востоке по своей линии служить будет. Так я и решился. С ним на пароходе «Кострома» из Адена до Владивостока добрался. Там много переселенцев было.

Крестный молча снял фуражку, размашисто перекрестился и посмотрел в небо.

— Царствие небесное, Василий. Эх, брат… Так и не свиделись мы с тобой.

Вернув фуражку на голову, он повернулся ко мне.

— Идем, Андрей. Стою тут, расспрашиваю, а ты кое-как на ногах держишься. Вот тебе и крестный. Прости уж меня, просто…

— Все хорошо, Степан Анисимович. Пустое.

Станица разительно отличалась от кубанских, к которым я привык. На родине наши курени чаще белили известью, крыши крыли камышом, а кто побогаче, тот и черепицей, а то и жестью. Оттого станица казалась светлой, почти праздничной.

Тут все выглядело иначе. Улицы тоже широкие, подворья большие, с землей видно проблем нет. Здесь же курени — одноэтажные срубы из толстенных брёвен. Углы сходились внахлест, окна небольшие, высоко над землей. Дворы обнесены глухими заборами. Не подворья, а маленькие крепости. Но тут и понятно: граница, хунхузы, тайга, как говориться, всегда будь готов.

Мы подошли к добротному забору. Крестный толкнул тяжелую калитку. Во дворе залился лаем здоровенный цепной пес, но, заслышав шаги хозяина, тут же смолк и застучал хвостом по конуре.

Степан Анисимович поднялся на крыльцо, но в сени заходить не стал. Повернулся к распахнутой двери и зычно гаркнул:

— А ну, Кравцовы, подь на крыльцо! Полюбуйтесь, какого гостя нам Бог нынче послал!

Первой на пороге показалась статная дородная казачка со смуглым лицом и яркими голубыми глазами. На ходу она вытирала руки о холщовый передник, повязанный поверх темного распашного платья. На голове темно-синий платок, концы туго стянуты на затылке. Ни одной пряди не выбилось.

— Знакомься, Андрей, — крестный с теплотой кивнул в ее сторону. — Жена моя, Пелагея Александровна. Для тебя, стало быть, тетка Поля. Принимай, Пелагея, Андрей это. Сын кума моего, Василия Громова. С самой Кубани, из Червленой, к нам добрался.

Пелагея Александровна всплеснула руками, разглядывая мою казенную матросскую рубаху в пятнах сукровицы и громадные сапоги с чужой ноги.

— Господи Иисусе, крестник твой? Громов, с Кубани? Да на тебе ж живого места не осталось, соколик! Как же это так? Проходи в хату, чего на пороге стоять.

Следом за матерью на крыльцо выскочил паренек. На вид лет пятнадцати. Широкий в плечах, сразу видно, в отца.

— Сын мой, Олег, — с гордостью представил его крестный. — Олег, это Андрей, мой крестник с Кубани.

Олег с любопытством смерил меня взглядом и с ходу выпалил:

— Здорово дневали, братец!

Я не успел и рта раскрыть, как из-за плеча Пелагеи Александровны выглянула светлая девичья голова. Девчушка лет девяти робко прижималась спиной к стене и смотрела на меня круглыми голубыми глазами.

— А это наша последышка, Татьянка, — сказал крестный, и лицо его расплылось в улыбке. — Не бойся, мышка. Это Андрей, с югов к нам пожаловал.

— Прямо с самой Кубани, из Червленой? — спросила девочка.

— Угу, оттуда, — кивнул я с улыбкой.

— Так поди, и шашка серебряная у тебя имеется? — не выдержал Олег.

В дверях показалась сухонькая, но еще крепкая старушка в темном платке. Похоже, это и есть Акулина Никитична Кравцова, матушка крестного. Она, услыхав слова внука, смерила всех нас строгим взглядом и пробурчала:

— А ну цыц, окаянный! Чего пристал к гостю? Али не видишь, израненный он, умаялся в дороге весь, а ты ему удумал допросы чинить!

Степан Анисимович покивал:

— Матушка дело говорит. Давай, Олег, беги за станичным фельдшером. Скажи, что я просил поскорее прибыть, Андрея надобно посмотреть. А как воротишься, баню топи, да пожарче чтобы, гляди! Андрюшке кости погреть хорошенько надо с дороги.

Олег кивнул и унесся выполнять поручение отца, а Акулина Никитишна тем временем подошла ближе, вглядываясь в мое лицо.

— Вылитый Василий, — тихо произнесла она. — Он так же в молодости выглядел... Я ж всю семью твою, Андрюша, хорошо знала. И отца, и матушку, и дядьку, и деда Игната. Мы ж в Червленой рядом жили. Семьями крепко дружили, почитай, до того самого дня, как нас сюда отправили.

Старушка тяжело вздохнула, но тут же вскинулась:

— Да что ж это мы все на пороге-то толкуем! Проходите в хату, а мы с Пелагеей сейчас быстро сообразим, все как полагается. Коль уж Громов из Червленой у нас в гостях. Батюшки, день-то какой!

— Спаси Христос, Акулина Никитична, — поклонился я.

Но бабушка, похоже, уже не слушала. Унеслась хлопотать по хозяйству.

Станичный фельдшер Роман Васильевич Юдинцев оказался сухощавым, с большим шрамом на лбу. Один глаз у него, кажется, был стеклянным: неподвижный, тусклый. На вид я дал бы ему лет тридцать пять или сорок.

Он разложил саквояж на лавке, велел мне скинуть матросскую форменку и принялся тщательно ощупывать ребра, осматривать ссадины да промывать раны.

— Жить будешь, Андрей, — наконец произнес он,