Жандармъ Его Величества - Михаил Ежов

Звучало малость картонно, словно девушка заучила это по учебнику или агитке. Да и подлинного чувства в голосе не слышалось. Я подумал, что едва ли сама княжна хоть раз в жизни сталкивалась с настоящей несправедливостью. Тем не менее сказал:

— Золотые слова, Анна Митрофановна. С тех пор я вот уже третий месяц в Петербурге и не знаю, куда пристроиться. Уже, признаться, начал до того доходить, что подумываю, не плюнуть ли на литературу и устроиться на завод какой-нибудь. Только ума не приложу, кем я там пригодиться могу. Разве что балансы подводить.

Лебедева приподняла брови.

— Как вас, однако, исключение выбило из колеи, — проговорила задумчиво.

Я пожал плечами.

— Бывают такие времена, что иной человек ни для чего не нужен.

— Погодите отчаиваться-то, — помолчав, сказала девушка. — Есть у меня пара знакомцев. Спрошу у них, не найдётся ли для вас какого места по душе. Ничего, впрочем, не обещаю.

— Вы бы меня спасли! — проговорил я с чувством, стараясь не переигрывать. — Был бы вам век признателен!

Лебедева рассмеялась.

— Ну, на век ни у кого благодарности не хватит, это вы загнули. Да и не о чем пока говорить. Не обнадёживайтесь. Если что-то наметится, я дам вам знать через Феликса. Или сами приходите в понедельник.

— Мерси, — сказал я, вспомнив, что в девятнадцатом века, кажется, ещё был в ходу французский.

Лебедева поморщилась.

— Перестаньте! — сказала она. — Все эти иностранные слова как ножом по сердцу. У нас своих довольно, в чужих нет нужды. Вот либерализм и демократию перенять не помешало бы, да только сейчас не те времена. Сами знаете, — и она испытующе впилась в меня взглядом, явно пытаясь уловить мою реакцию на сказанное.

— Как точно вы заметили, — проговорил я, подыгрывая. — Именно, что взять только то, чего у самих нет. А своё, исконное, оставить и пестовать. Вы очень прогрессивная женщина.

— Благодарю, Андрей Ильич, — польщённо улыбнулась моя собеседница. — Я хоть и из княжеского рода, но живу просто и по титулу к себе обращаться не дозволяю.

Мне пришло в голову, что девушку наверняка содержат родители. Не сама же княжна себе на жизнь зарабатывает.

— Лишь об одном вас молю, — добавила вдруг Лебедева. — Не влюбляйтесь в меня. Не становитесь одним из всех этих, — она показала глазами на присутствующих. Они так скучны в своих воздыханиях, что иногда мне хочется взять да и разогнать кружок!

Ну, на этот счёт Лебедева могла быть спокойна: во-первых, она была работой; во-вторых, женщины для меня либо провокаторы, либо мимолётное увлечение. Никаких серьёзных отношений при моём роде деятельности заводить нельзя. Любовь в неё просто не вписывается.

Но ничего этого говорить Лебедевой я, конечно, не стал. У меня была роль, и её следовало сыграть.

— Не извольте на этот счёт беспокоиться, — я сделал мрачную мину. — Любить я более не способен.

— Как так⁈ — опешила Лебедева. — Почему же?

— Моё сердце разбито навсегда, — ответил я трагически.

В глазах собеседницы вспыхнул азарт.

— Как печально, — не очень искренне проговорила она. — Ну, я уверена, столичные барышни рано или поздно излечат ваши сердечные раны.

Это прозвучало чуть насмешливо, однако я уже видел, что Лебедева попалась на крючок. Какая женщина, коллекционирующая поклонников, устоит перед таким вызовом — возродить любовь в юном страдальце?

Я уже собирался ответить на реплику собеседницы, как вдруг перед нами предстал высокий, худой и очень бледный молодой человек с прилизанными волосами. Тонкие губы кривились, в серых глазах сквозила откровенная неприязнь. И адресована она была, конечно, мне. Очевидно, один из приближённых поклонников, о которых упоминал Волчанский.

— Прошу прощения, Анна Митрофановна, — слегка дрожащим от злости голосом начал он, — что так бесцеремонно врываюсь в вашу приватную беседу, но нельзя ли вас на два слова?

Лебедева смерила поклонника ледяным взглядом.

— Нельзя, Кирилл Александрович, — ответила она, отвернувшись и одарив меня улыбкой. Похоже, ей нравилось провоцировать своих воздыхателей. — Разве вы не видите, что я занята? Господин Мамонтов очень интересный человек. К тому же, вам отлично известно, как я люблю всё новое.

У бледного задёргалась щека. Губы скривились ещё сильнее, превратив лицо в гримасу.

— Боюсь, я вынужден настаивать, Анна Митрофановна! — проговорил он, повысив голос. — Если для вас…

— Прекратите истерику! — с досадой перебила его княжна. — Разве я не достаточно ясно выразилась?

— Но…

Поскольку Лебедева уставилась на меня выжидающе, было понятно, что пора вмешаться. Да и приличия того уже требовали: молодой человек был слишком настойчив.

— Кажется, Анна Митрофановна просила вас оставить её в покое, — проговорил я, вставая.

Бледный вперился в меня взглядом, полным ненависти. Глаза у него так и сверкали. На бледных щеках проступили красные пятна.

— Вас, сударь, это не касается! — процедил он.

— А, по-моему, касается, — подчёркнуто спокойно сказал я. — Извольте не мешать разговору.

Секунды три царила тишина. Затем молодой человек усмехнулся.

— Я не запомнил вашего имени, — проговорил он.

— Мамонтов. Андрей Ильич.

— Граф Мордвинов, — задрав подбородок, представился мой собеседник. — Судя по фамилии, вы не из дворян. Она больше подошла бы купцу.

Так-так… Парень явно решил идти на конфликт. Волчанский сказал, что Мордвинов хотел стреляться с Яропольским. Видать, и меня попытается вызвать. Отчего ж не вызвать, если знаешь заранее, что Лебедева не позволит дуэли.

— Из меня такой же дворянин, как из вас — революционер, — проговорил я насмешливо, глядя в глаза графа.

Того как будто по физиономии хлестнули. Вздрогнув, он сначала оторопел, а затем задрожал от ярости.

— Да как вы смеете! Стреляться! Немедленно! Через платок!

— Довольно, господа! — громко сказала Лебедева, поднимаясь с кресла. — Вы, Кирилл Александрович, мне всех гостей распугаете! Никакой дуэли я не позволю. Даже и не думайте! Этот пережиток прошлого просто смешон! В прогрессивном обществе никаких поединков быть не может. К тому же, дуэли — выдумка аристократов, а вам отлично известно, что я думаю про социальное неравенство! Или, может, господин Мамонтов прав, и вы только притворяетесь вольнодумцем? — прищурившись, она уставилась на Мордвинова.

Тот от такого напора стушевался, однако успокаиваться и не думал.

— В таком случае я требую извинений! — заявил он, глядя на меня с презрением и брезгливостью. — Меня оскорбили в вашем доме, Анна Митрофановна, и вы не можете препятствовать восстановлению моей…

Закончить он не успел, ибо именно в эту секунду раздался громкий стук в дверь.

— Должно быть, это Парамон Степаныч, — досадливо поморщилась Лебедева. — Он вечно опаздывает.

— Я открою, — вызвался один из молодых людей, что стоял ближе к прихожей, и тут же