Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

— Вопрос требует уточнения, — сказал профессор и переложил указку в другую руку.

— И про сами сводки, — Лена говорила негромко, извиняющимся тоном, от которого удар выходил только чище. — Я просмотрела истории из третьего госпиталя. Сорок карт подряд заполнены одним почерком, одними оборотами, температурные листы перерисованы задним числом, у шести пациентов совпадает пульс по часам до единицы. Это не наблюдение больных, это переписывание набело. По таким картам нельзя судить даже о том, мерили ли там температуру.

Профессор открыл рот и закрыл его.

— И до кучи, — Тарасов шагнул от стены, упер палец в северный сектор, — где отёк лёгких? У вас тут «быстрое нарастание дыхательной недостаточности», сатурация падает до шестидесяти за часы. При этом в сводках по второму госпиталю ни одного описания отека, аускультация чистая, рентген… — он перелистнул, — «без выраженной инфильтрации». Чем они у вас дышать перестают, профессор? Воздухом?

— Клиническая картина действительно имеет особенности…

— Особенности. Угу, так и запишем, — повторил Тарасов.

Профессор посмотрел на бородатого академика, ища поддержки, и не получил её, старик разглядывал собственные запонки. Грач за всё это время не произнес ни слова.

Он стоял у левого края карты, сцепив за спиной пальцы, и глаза его ходили по секторам с той же скоростью, с какой ходили мои, один раз наши маршруты пересеклись, его взгляд и мой, на восточном кластере, и разошлись дальше, и этой встречи мне хватило, чтобы понять, он видит то же, что начинаю видеть я.

— Резюмируя, — профессор откашлялся и попытался собрать остатки доклада, — этиологический агент находится в стадии идентификации, эпидемиологическая модель уточняется, санитарные меры реализуются в полном объёме…

Он говорил ещё, и слова его окончательно потеряли вес, потому что зал уже слушал не его. Зал слушал тишину вокруг меня. Я отвернулся от докладчика, не дожидаясь конца фразы, подошёл к карте вплотную и упёрся в неё взглядом.

— Сводки я заберу все, — сказал я, не оборачиваясь. — Первичные, по каждому госпиталю, без обобщений. Истории болезни первых пятидесяти по каждому сектору, в копиях. Лабораторные журналы. Теперь главное. Мне нужно видеть больных, глазами и руками, во всех четырех кластерах. Когда выезд в красную зону?

Тишина за спиной сгустилась так, что я услышал, как в дальнем углу гудит вентиляция. Я обернулся.

Император стоял у торца стола, лицо у него было готовое, этот разговор он проиграл в голове заранее.

— Выезда не будет, — сказал он. — Запрет. Мой личный, письменный, час назад.

— Государь…

— Дослушайте, — он не повысил голос. — Путь передачи не установлен. Защитные комплекты не сертифицированы против того, чего мы не знаем. Из бригады, работавшей в восточном кластере в первые сутки, заболели четверо, двое умерли, и это были люди в полной защите. Вы — стратегический актив империи, Разумовский. Единственный диагност такого класса. Я не могу разменять вас на первый же выезд.

— Я ставлю диагнозы руками, Государь, — злость я держал в узде, и от этого она звенела в голосе металлом. — Руками и глазами. Всё, что я сделал, я делал у постели, а не над бумагой. Вы предлагаете мне лечить миллионный город по сводкам, в которых ваши академики сами не понимают половины собственных слов. Это всё равно что оперировать по телефону.

— Значит, будете оперировать по телефону. — Я увидел в его воспаленных глазах, чего ему стоит эта формулировка. — В красную зону пойдет ваша команда. Ваши люди, любое снаряжение, любые полномочия. Они будут вашими глазами и руками. Вы будете вести их отсюда, по защищенной связи, в реальном времени. Это моё последнее слово, Илья Григорьевич.

Вот теперь меня достало по-настоящему.

Посылать своих туда, куда не пускают меня. Стоять в бетонном бункере с чашкой чая и слушать в наушнике, как Тарасов дышит через фильтр в бараке, где умирают. Всё, из чего я сделан как лекарь и как командир, начиная с первого моего дежурства, было устроено наоборот, первым в очаг идёт тот, кто зовёт остальных. Я стоял и молчал, и молчание моё было того рода, которое команда читает без перевода.

Команда его прочитала.

— А чего тут думать-то, — Тарасов с хрустом повёл шеей, влево, вправо, будто разминался перед сменой. — Я реаниматолог. Дыхательная недостаточность, мой профиль, беру северный. Командир, ты мне только скажи, куда смотреть, я уж досмотрю.

— Тайга, тундра, красная зона, — Коровин пожал плечами, и это была самая длинная его речь за день. — Однако, какая разница. Пойду с Тарасовым.

— Мне красная зона без надобности, мне нужны две мобильные лаборатории на выходе из нее, — Зиновьева уже писала в блокноте, по пунктам. — Полный биохимический профиль, коагулограмма, микроскопия на месте, и чтобы пробы не ехали через полгорода по жаре. Дадите, через сутки у вас будет нормальная кровь вместо этой беллетристики.

Грач молча кивнул и кивок его относился не к поездке, он уже в голове распределил, чьи данные и в каком порядке лягут к нему на стол.

Они спокойно снимали решение с моей совести, и от их спокойствия перехватывало горло сильнее, чем от любого пафоса. Я посмотрел на Семёна. Семён смотрел на меня, и в глазах его читалась готовность идти четвертым, я коротко качнул головой, ты нужен мне здесь, на связи.

— Тогда мои условия, Государь, и они не обсуждаются, раз уж не обсуждается ваш запрет. Первое, связь двусторонняя, постоянная, с камерами на шлемах, я должен видеть то, что видят они, в реальном времени, без задержки. Второе, право отзыва. Одно моё слово в эфир, и группа выходит немедленно из зоны, без согласований с комендатурой. Третье, санитарную обработку на выходе они проходят по протоколу, который я напишу сегодня к вечеру, а не по тому, по которому обрабатывали вашу первую бригаду. Четвёртое, подгонку защиты перед выходом я проверяю лично, на каждом, своими руками. Это единственное, что вы мне оставили делать руками.

— Принято, — сказал Император. — Все четыре.

— Тарасов и Коровин, выход после инструктажа. Зиновьева, список оборудования Государю на стол в течение часа. Связь проверяем трижды до выхода. — Я раздал это уже на ходу и команда разошлась по своим кускам работы так, будто мы стояли в муромской ординаторской, а не в кризисном штабе империи.

Пока штаб приходил в движение, пока адъютанты понесли списки и загудели телефоны, я остался у карты один, с папкой первичных сводок, которую мне уже успели принести, и зрителями, которые выждав приличную паузу зашевелились.

Говорили вполголоса, но зал был гулкий, а слух у меня хороший.

— … заперли в кабинете, и правильно…

— … посмотрим, как он покомандует по проводу…

— … пекинские