Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

— Вы что-нибудь помните? — спросил я, когда с погодой было покончено. — Про то, что было раньше. До этой палаты.

— Нет, — она сказала сразу, без напряжения. — Совсем ничего. Лекари объяснили, что это защитная реакция мозга после долгой болезни. Сказали, память может вернуться, а может нет и что второе, возможно, к лучшему, — она разгладила ладонью плед на подлокотнике. — Я не жалуюсь. Говорят, то, что я не помню, помнить не стоит.

— А Муром? — я держал голос ровным специально. — Больница, зимний сад на этаже. Женщина-главврач, высокая, седая. Хирург добрый, Игорь Степанович.

— Нет, — повторила она с той же лёгкостью и посмотрела на меня внимательнее. — А должна?

Должна, хотелось сказать мне. Там тебя собирали по кусочкам четыре человека и пять духов, там ты дышала сама в первый раз за десять лет, там ты назвала меня по имени. Вместо этого я качнул головой:

— Не обязательно.

Она, видимо, уловила что-то в моём лице, потому что сделала то, чего я не ждал, подалась вперёд и накрыла мою руку своей.

Тёплая сухая ладонь легла на мою, задержалась там на немного и застыла, не зная, что делать дальше, потому что за жестом ничего не стояло.

Так кладёт руку человек, которому сказали, это твой сын, ему сейчас трудно, сделай что-нибудь. Она выполняла долг перед словом «сын», честно и деревянно, я видел по её глазам, что она сама чувствует эту фальшь и от нее мучается.

Я аккуратно, чтобы не превратить это в отдёргивание, высвободил руку, взял со столика графин и налил ей воды. Руки должны быть заняты, иначе они выдают.

— Спасибо, — сказала она и убрала ладонь на колени, кажется, с облегчением. Взгляд её при этом задержался на моей правой руке, и брови чуть сдвинулись. — У вас костяшки разбиты. Свежие. Вы дрались?

— Производственная травма.

— Хм, — она посмотрела на меня со сдержанным сомнением и не стала развивать, и в этом «хм» с недоверчивой паузой было больше от матери, чем во всём остальном разговоре, только она об этом не знала.

Взгляд мой упал на книгу, лежащую на подлокотнике обложкой вверх. Чехов, серый томик из библиотеки. Закладка торчала во второй трети.

— «Скучная история», — сказала она, проследив мой взгляд, и вдруг, впервые за разговор, в её голосе появился рельеф. — Мне выдали список разрешенного, там сплошь что-то бодрое, а это, видимо, попало по недосмотру. Старый профессор медицины, светило, всю жизнь всех учил, а под конец выяснил, что у самого внутри пусто и спросить не у кого. Коллеги ваши, между прочим, — она чуть наклонила голову, — читают его, полагаю, как трагедию. А я вам скажу, единственный честный человек на всю книгу. Все вокруг него знают, как жить, один он имел мужество заметить, что не знает.

Я сидел не шевелясь.

Интонация. Постановка фразы, с этим «а я вам скажу». Привычка дожать мысль до конца и подать её сухо, без подготовки, чтобы собеседник сам справлялся. Я слышал эту манеру каждый день своей жизни, потому что это была моя манера, за неё меня не любили заведующие. Женщина, которая не помнила ни меня, ни себя, только что показала мне, от кого у меня такая интонация в этой жизни. Но, что характерно, в прошлой жизни была такая же.

— Вы улыбаетесь, — отметила она с любопытством.

— Вы очень точно сказали про профессора.

— Хм, — она посмотрела на меня оценивающе. — Лекари здесь со мной соглашаются. Со всем подряд. Это утомительно.

Параллельно этому разговору, ниже его, у меня работал второй этаж, и на втором этаже сидел лекарь и писал историю болезни. Амнезия. Тотальная, ретроградная, с полной сохранностью процедурной памяти и речи, с сохранным интеллектом и иронией.

Я перебирал классификацию. Посткоматозная? Она рваная, островами, лица без имён, имена без лиц, вспышки. Диссоциативная, защитная? Она щадит нейтральное и выедает травму, оставляя рубцы и обходные тропы, за которые цепляется терапевт. Органика после компрессии ствола? Здесь была не память с дырами. Здесь была ровная, ухоженная, идеально гладкая поверхность, без единого шва и без единой зацепки, как свежая штукатурка по старой стене. Так не заживает. Так делают.

Заноза вошла и осталась. Я не стал трогать её при пациентке, у меня будет время и человек в коридоре, которому можно будет посмотреть в глаза.

Мы поговорили ещё немного, про книгу, и про сад под окнами. Потом она посмотрела на часы и вежливую формулу мне подбирать не понадобилось, намёк я понял и так, она устала от меня. От незнакомца, при котором нужно держать спину и выполнять упражнение «сын».

Я поднялся. Рука моя сама пошла к её плечу и на полпути я её остановил, потому что для этой женщины я посетитель, и для посетительской квоты прикосновений на сегодня мы уже исчерпали. Рука опустилась.

— Отдыхайте, — сказал я. — Я зайду позже. Если вы не против.

— Заходите. — Она уже взяла книгу и нашла закладку. — Вы задаёте вопросы лучше здешних. И соглашаетесь реже.

Я вышел и мягко прикрыл за собой дверь, и только в коридоре, привалившись к косяку, разрешил лицу побыть таким, каким оно было на самом деле.

Фырк на плече шевельнулся, подполз ближе к уху и сказал очень тихо, без единой шутовской ноты:

— Двуногий. У неё внутри… заштопано. Ровно так. Свежие швы, аккуратные, — он помолчал. — Не твои.

Ощущения были… странные. И это еще мягко сказано. Тело тянулось к матери, чувствуя в ней родное физически. А разум, как будто уже привык к этому притяжению и не воспринимал его как нечто инородное.

Серебряный ждал там же, у стены напротив пустого стула, и по тому, как он оттолкнулся от этой стены при моём появлении, я понял, что все эти полчаса он дежурил у двери.

— Как она вам?

Вопрос выскочил у него без положенной магистру Канцелярии выдержки и с неправильной интонацией.

— Физически — блестяще, — сказал я. — Вес, тонус, сон, речь. Кто ведёт её неврологически?

— Бригада профессора Аронова, наблюдение круглосуточное. — Он посмотрел мне в лицо, поискал там что-то и не нашёл, потому что я не дал. — Вы… удовлетворены?

— Я зайду к ней ещё, — каждое слово я подбирал аккуратно. — Разговор о её памяти у нас с вами будет, Игнатий. Отдельный, с документами. Не сегодня.

Что-то прошло