Губернатор мусорного острова - Дмитрий Яковлевич Парсиев

Вскоре после инопланетного нашествия стали рождаться дети с аномально развитой мускулатурой предплечья. Первое время на эту аномалию внимания не обратили. Во всем нормальные здоровые дети. А то, что у них крепкая рука, ну так ничего плохого в этом нет.

Первыми таких детей стали выделять учителя физкультуры и спортивные тренеры, потому что такие дети обладали ну очень высокой выносливостью. В спортивные секции их брали с большой охотой.

Затем на них обратили внимание медики. Эти дети болели крайне редко, но если все же чем-то заболевали, обычные средства лечения не давали никакого результата. Вопреки стараниям докторов, эти дети выздоравливали сами. И чем меньше их пичкали лекарствами, тем быстрее выздоравливали.

Когда накопились данные статистики, выяснилось, что все эти дети были зачаты в тех местах, где инопланетяне проявляли активность, особенно, где вели боевые действия.

Исследователи феномена пришли к выводу, что эти дети подверглись случайной мутации, и только через полвека, когда медицина научилась определять и различать человеческие гены, генетические экспертизы показали, что это не просто мутации.

Эти люди, успевшие вырасти, родить детей и стать бабушками и дедушками, имели свойственные человеку количество и состав хромосом, но на семь процентов обладали не свойственным человеку набором генов. И у всех этих людей, как и у части их потомства, аномальный набор генов был одинаков.

Если такие люди заводили детей в паре с обычными людьми, набор аномальных генов передавался с вероятностью пятьдесят процентов. Если же на свет появлялся ребенок от двух носителей аномальных генов, то дитя наследовало аномальный набор генов стопроцентно. Академические умы с недоумением констатировали, что имеют дело с какой-то новой человеческой расой.

В первые годы после нашествия результаты исследования не предавали огласке. У страны и так проблем хватало. За этими людьми просто продолжали наблюдать в рамках засекреченного исследования. Но шила в мешке не утаишь. В конце концов, чтобы пресечь всякие нездоровые и глупые инсинуации в отношении этих людей, академия наук опубликовала в открытый доступ данные многолетних исследований.

Однако, как обычно и бывает в подобных случаях, количество инсинуаций только прибавилось. На благодатной почве сенсационных публикаций начали разрастаться слухи, вплоть до самых нелепых. К примеру, многие были убеждены, что новую расу с умыслом внедрили те самые инопланетяне, чтобы к моменту своего возвращения на Землю получить многочисленную популяцию выносливых рабов.

А когда вышла и набрала популярность компьютерная игра про космические войны, новая раса получила народное название «зерги», потому что в той игре имя зергов носила одна из игровых рас, имеющая в качестве отличия чрезвычайно развитые мышцы предплечья. Хотя на самом деле реальные носители новых расовых признаков на игровых зергов больше ничем не походили, название прочно закрепилось в народе, а после получило и официальный статус.

Иван Арнольдыч сообщил, что рабочий день окончен, и ему пора закрываться. Я не стал испытывать терпение приемщика, хотя очень хотелось читать дальше. Поблагодарив его за доступ к компу, вышел на улицу.

За то время, что провел в пункте приема, стемнело окончательно. Никакого освещения в Ривьере не имелось, электричество сюда в принципе никто не заводил. В потемках чуть ли не на ощупь я побрел к своей хибаре. И наверно, прошел бы мимо, если бы мне не попался мой новый сосед и коллега по мусорному цеху Мотька.

— Дядя Вик, мамка тебя ждет.

— Зачем?

— Как зачем? Кормить. Идите в дом, я принесу.

Я, наконец, узнал собственную дверь и зашел к себе. Я совершенно не представлял, как буду есть в полной темноте, но заботливый Мотька притащил горящую лучину.

— Тушенка с картошкой, — сообщил он, занося котелок.

— А ты?

— Я кормленый, — отмахнулся Мотька, не сводя с котелка голодного взгляда.

— Вот что, Мотька, я на ночь помногу есть не привык. Поможешь расправиться с тушняком.

Мотька, не сказав ни слова, выскочил из хибары. Я успел подумать, что как-то его оскорбил своим предложением, но уже через несколько секунд он влетел обратно с еще одной ложкой в руке. С содержимым котелка мы расправились молниеносно. Не заметил, как мы добрались со дна, сгребая остатки и издавая ложками по днищу скрежещущий звук.

— Вкусно, — облизав ложку, Мотька вздохнул.

— Скажи, Мотька, где можно зарядить мобильник?

— У Арнольдыча. Генератор только у него. Но он разрешает только тем, кто ему сдает.

— Понял тебя, Мотька. Спасибо за разъяснение.

— Дядя Вик, тебя завтра будить?

— Буди.

— Возьмешь меня завтра?

— Куда ж от тебя денешься, — я потрепал Мотькину макушку, — Возьму.

Забыв попрощаться, Мотька умотал, не забыв при этом забрать котелок и ложки. Догорающую лучину он мне великодушно оставил. Оставшись один, достал мобильник, включил. В нем держался еще заряд на последнем делении шкалы и сигнал связи ловился, хотя тоже на нижнем делении.

Я занес палец над кнопкой посылки вызова и замер в раздумье. Достаточно одного нажатия, чтобы позвонить Авроре. Услышать ее голос. Спросить, как дела, поболтать ни о чем… вот только в том и проблема. Поболтать с ней я могу только ни о чем. А я не любитель пустых разговоров.

Но главное даже не это. Совершенно не уверен, что звонку она обрадуется. А может, вообще холодно поинтересуется, чего это я звоню задолго до оговоренного срока. Нет, не надо ей звонить. Ни к чему. Отключив мобилу, убрал ее в карман, задул лучину, откинулся на коврик и почти мгновенно уснул.

Проснулся за несколько минут до прихода Мотьки с тарелкой горячей еще каши. Стучаться Мотьку не учили. Поставив перед моим носом кашу и чай, он доложился, что будет ждать меня снаружи, и вышел, прикрыв за собой дверь.

Пыльное малюсенькое окошко, присобаченное возле двери, давало достаточно света, чтобы не зажигать лучину. Умываться негде и, судя по Мотьке, ни к чему. Я съел кашу, выпил чай и вышел на улицу, отдав ему пустую посуду.

Мы с Мотькой собирались зайти за Аристотелем, но делать этого не пришлось. Наш философ сам поджидал нас в конце тесной очень узкой улочки. Вид у Аристотеля был помятый, видимо, вечером отмечал свой дневной заработок, а с утра похмелиться еще не успел, а потому был не в духе и молчалив.

Прибыв в «наши угодья», как накануне поэтично назвал этот участок свалки Аристотель, я сразу пошел к своей печке. Аристотель побрел на