Другая жизнь Ромы Гончарова 3 - Поток Нейтрино
— Ром! Ну ты даешь! А я думал, ты уже памятник! И по городу тебя с оркестром возят!
— У оркестра по субботам выходной, Гриш, — хмыкнул я, после чего обнял его, хлопнув по рюкзаку. — Ты чего туда натолкал, кирпичей?
— Гостинцев, Ром, — гордо ответил Гриша. — От деда и мамки. Веди давай, показывай, где тут у вас что.
Повел я его через рынок и сквер, и всю дорогу Гриша крутил головой. По дороге то и дело отпускал замечания — то хвалил тенистый сад, то сетовал, что дорожка петляет как пьяная. А проходя по небольшому рынку, притормозил у рыбных рядов и оценил взглядом прилавок.
— Городская у вас тарань, — определил он. — Скучная. Ну ничего, я тебе правильную привез.
У сквера Гриша уважительно посмотрел на портовые краны за крышами, а во дворе у нашего подъезда вдруг остановился и посерьезнел.
— Погоди, Ром. Сначала дело, пока мы одни.
Стянув рюкзак и присев над ним, он достал сверху обычный почтовый конверт без марки. На нем было старательно выведено: «Гончарову Роману. 15 (пятнадцать) рублей».
— Держи, — протянул он конверт. — Заначка моя, с путины. Я же говорил, что верну. Пересчитай.
В конверте лежали пятнадцать рублей разглаженными, будто их держали под стопкой книг, трешками и рублевками. Такие же Боря Долгоруков выставил тогда на кон в Новосибирске, чтобы поглядеть, как деревенские запрыгают по корту, а я, выиграв у него, отдал Грише на новую удочку взамен сломанной.
— Гриш, а может…
— Не может, — отрезал он, упрямо выставив подбородок. — Ты мне сам тогда мозги вправлял: ставят только свое. Ну вот, свое и отдаю. Не возьмешь — обижусь, вот увидишь. Развернусь и уеду, тут обратный в шесть есть.
— Ну уж нет, слишком много у тебя гостинцев, чтобы так просто отпускать. А насчет долга… принято, Гриша. — Взяв конверт, я пожал его твердую ладонь. — Долг закрыт.
— Закрыт! — просиял он, разом становясь прежним Гришей. — Фух. Я эту речь всю дорогу репетировал, тетка на соседнем сиденье уже косилась. Ну чего, где тут у вас море?
— Сначала пирожки, Гриш, — сказал я. — Я когда своим сказал, что ты приедешь, мать строго-настрого наказала сначала домой вести. А в нашей семье с ней не спорят.
Дома, убрав конверт в стол, я усадил Гришу за пирожки, которые мать оставила еще утром, чтобы накормить гостя сразу. Раскладушку она приготовила с вечера. Таська, остававшаяся дома за хозяйку, немедленно устроила Грише допрос про Новосибирск, так что рюкзак он разгружал уже под аккомпанемент ее болтовни. Гостинцев там набралось на маленькую ярмарку: связка дедовой тарани, банка меда «от мамки», кулек семечек и отдельно, в тряпице, десяток вяленых рыбцов. Тарань Таська уважительно понюхала.
— Это до папы не трогать, — постановила она.
Остаток дня я показывал Грише город. Рынок он уже видел, а вот Косу — нет, и мы дошли до спасательной будки. Гриша долго разглядывал воду у свай старого пирса и наконец сказал:
— Клевать с утра будет, Ром. Только выходить надо до солнца, потом без толку.
— До солнца так до солнца, — согласился я. — Из меня так себе рыбак.
К ужину вернулась со смены мать. Оглядев Гришу с ног до головы, она улыбнулась и ушла греметь на кухне кастрюлями. Так что уже оттуда спросила:
— Пирожки-то поел, Гриша? Ромка, ты его хоть покормил?
— Поел, спасибо большое, очень вкусные, — отозвался Гриша. — Ромка меня с порога за стол посадил.
У матери с этим было строго, она считала, что гостей прежде всего надо кормить, и только потом уже все остальное. А потому через пять минут после вопроса про пирожки командирским голосом приказала мыть руки и садиться за стол.
Отец пришел с работы последним и повел носом еще из прихожей.
— Это чья же вялка, Гриша? — спросил он, усаживаясь за стол и разглядывая тарань на просвет.
— Дедова, — с достоинством сказал Гриша и привстал. — Шульга Григорий.
— Петр Иванович. — Отец пожал ему руку и снова поднял тарань к лампе. — Правильная вялка. Наши в порту так не умеют: то пересушат, то соли пожалеют. Дед сам солит?
— Да, — сказал Гриша. — Только рецепт не скажет даже мне. Говорит, помирать соберется — тогда и передаст, а раньше ни-ни.
— Разумный человек, — одобрил отец. — А сам-то ходишь с ним? На баркасе.
— Сколько себя помню, Петр Иванович, — ответил Гриша. — Только теперь наоборот: раньше дед сам греб, а теперь я на веслах, он командует. Говорит, командовать — тоже работа, просто со стороны ее не видно.
— Это он в самую точку, — усмехнулся отец. — У нас в порту половина начальства именно так и работает. Ты ешь давай, командир, наваливайся.
За ужином Гриша рассказывал про станицу, баркас и голубей. Таська слушала, подперев щеку, и вопросы задавала по-хозяйски: сколько у голубей птенцов и далеко ли они летают.
— А кто их кормил, пока ты в Новосибирске геройствовал? — спросила она.
— Дед, — сказал Гриша. — Ворчал, что не его это дело, а сам к ним чаще меня ходил. А вы сами приезжайте на голубей посмотреть, — предложил он. — Всей семьей. У нас море вот прямо за огородами, не то что у вас — через весь город идти.
— У нас тоже не через весь, Гриш, — насупилась Таська и тут же, без перехода, похвасталась: — А у Ромки золотая медаль есть! Настоящая! Показать?
Притащив футляр раньше, чем кто-нибудь успел ответить, она торжественно открыла его над столом. Гриша замер над ним и на всякий случай вытер руки о штаны.
— Классная… — кивнул он. — Это тебе за подтверждение дали?
— За Испытание, — важно поправила Таська. — Потрогать дам, только не над борщом.
Гриша почти искренне повосторгался, а позже я узнал, что у него есть почти такая же. Ну конечно, ведь все, кто достиг Подтверждения, скорее всего, были настоящими отличниками и медалистами, не то что я. В общем, молодец Гриша, не стал принижать Таськину гордость за медаль брата.
После ужина, отмыв руки от тарани, мы устроились у меня в комнате. Гриша, углядев в углу гитарный чехол, покосился на него, а потом все-таки не выдержал:
— Ром, а покажи, как ты это делаешь. Ну, на струнах. Я в вагоне смотрел-смотрел — так и не понял, как ты понимаешь, когда и куда пальцами