Бабник. Назад в СССР 4 - Роман Фабров

— Если честно? Надоело дома до чёртиков сидеть. Да и от телевизора уже тошнит.

— Прямо‑таки тошнит? — с явным сомнением переспросил он.

— Именно так, Николай Степанович. А сейчас я вот пришёл помочь ребятам с концертом для наших дорогих женщин. Это всё‑таки намного полезнее, чем целыми днями валяться на диване. Помните, как кто‑то из великих говорил? Движение — это жизнь.

Николай Степанович некоторое время смотрел на меня, потом махнул рукой.

— Ладно. Раз уж пришёл — то помогай. Только чтобы тут порядок был. Я загляну и обязательно проверю. И если что — сами на себя пеняйте. Понятно?

— Да поняли мы, поняли, Николай Степанович, — одновременно закивали пацаны.

— Ну вот и хорошо. Значит, договорились.

Он положил ключ от актового зала на край сцены и вышел в коридор. Двигался он на удивление бодро, несмотря на солидную комплекцию и лишний вес.

Мы проводили его взглядами и, дождавшись, пока дверь за ним закроется, принялись за дело.

— Ну что, показывайте, чего вы там насочиняли, — повернулся я к ребятам.

— Сейчас увидишь, — недовольно хмыкнул Серёга.

Он подошёл к стоявшей возле сцены корзине, наклонился и вытащил оттуда несколько помятых тетрадных листов. Видимо, их туда отправляли, когда тексты песен парням сильно не понравились.

— Вот. Мы тут кое‑что набросали, — он протянул мне их.

Я взял первый листок и пробежал глазами.

Потом второй.

Потом третий.

И чем дальше я читал, тем сильнее мне хотелось одновременно и плакать, и смеяться.

На эти стихи было даже больно смотреть. Они были такие нелепые и по‑своему немного наивные.

«Я тебя любил, ты меня не очень. Я тебе дарил цветы, а ты ушла с другим».

Следующий был примерно в том же духе:

«Ты обещала быть со мной, но нарушила своё слово. Теперь я один, и мне грустно».

Я поднял глаза на Серёгу.

— Надеюсь, это всё? — меня подмывало рассмеяться после прочитанного, но сдерживал себя я как мог.

— Ну… пока да, — почесал затылок парень.

— Понятно, — сказал я и отвернулся, чтобы авторы этих гениальных стихоплетений не заметили моей ухмылки. Ведь точно обидятся.

Я ещё раз взглянул на исписанные листки.

«Ну что тут скажешь? — подумал я. — Самодеятельность — она и в Африке самодеятельность».

С этими мыслями я развернулся, и творения коллективного разума отправились обратно в корзину.

Я повернулся к Серёге.

— Можешь дать листок и ручку?

Тот полез в портфель и через пару секунд вытащил общую тетрадь на сорок восемь листов и авторучку.

— Вот, держи, — протянул он мне.

Я уселся в откидное кресло, положил тетрадь на колени и уставился в окно, сделав вид, будто пытаюсь поймать какую‑то неуловимую мысль. За стеклом медленно сыпал снег. Парни притихли, словно боялись спугнуть явившуюся мне музу.

Понятное дело, в моей голове хранились тысячи мелодий и не меньше текстов, которые в этом времени ещё даже не существовали. Но сейчас мне нужно было показать ребятам совсем другое: будто я прямо здесь, у них на глазах, с нуля сочиняю будущий шлягер.

Я не торопясь начал выводить строчку за строчкой. Спешить было особо некуда. Директор прекрасно знал, чем мы здесь занимаемся, и, если парни пропустят пару следующих уроков, ничего страшного не случится.

Формально мы выполняли задание комсомольского актива, а не прохлаждались просто так в актовом зале с музыкальными инструментами. В данном случае это играло нам только на руку.

Время от времени я останавливался, перечитывал написанное, что‑то зачёркивал, снова начинал писать. Нужно было показать пацанам полное правдоподобие процесса написания текста. А то слишком быстро — возникнут каверзные вопросы и подозрения.

Наконец я поставил точку, ещё раз перечитал текст, будто сомневался, а потом протянул тетрадь Серёге.

— Готово.

Парень взял её и пробежался глазами по строчкам. Потом ещё более внимательно вчитался.

— Вроде неплохо, — Серёга посмотрел на меня и протянул ребятам ознакомиться с текстом будущего шлягера.

— Неплохие стихи, — пожал плечами один из парней, кучерявый, с длинными тонкими пальцами. Я почему‑то сразу сообразил: это или скрипач, или пианист. Парни, ознакомившись, протянули тетрадь мне обратно.

Я забрал её, ещё раз посмотрел на текст песни, поднялся и сказал:

— Серёг, подключи, пожалуйста, электрогитару.

— Прямо сейчас, что ли? — удивился он.

— А чего ждать‑то? — хмыкнул я. — Или у тебя много свободного времени?

Он посмотрел на меня с явным сомнением, но спорить не стал. Сунул мне в руки инструмент, подтащил усилитель и воткнул провод в гнездо.

Я ещё раз глянул в окно, за которым всё так же шёл снег, устроился поудобнее на краю сцены и тихонько попробовал наиграть мотив песни.

Как только из динамика донёсся первый хриплый звук, я невольно поморщился и остановился. Про себя тоскливо подумал: «Не гитара, а какое‑то обструганное полено со струнами». Как вообще на подобном хламе можно играть?

На самом деле с инструментами в школе было совсем туго, и надо было что‑то с этим решать. Я уже сейчас, в своей голове, чётко представлял, как должна правильно звучать эта песня, — и как убого будет звучать мелодия, когда пацаны попробуют её наиграть.

Ещё раз поморщившись, представив эту безрадостную картину, я немного подстроил колки, выравнивая строй, и всё‑таки заиграл. Пальцы мягко побежали по ладам, выдавая красивую для уха гармонию, и я негромко запел:

С первой парты девочка, как тебя забуду?

Что бы ты ни делала, становилось чудом.

Станешь перед картою — не урок, а сказка,

И волшебной палочкой кажется указка…

Пацаны в зале притихли, вслушиваясь в каждое слово. Серёга даже рот приоткрыл, мгновенно позабыв обо всём. А я, прикрыв глаза, уверенно вёл мелодию дальше, погружаясь в эту светлую школьную ностальгию:

Ты бежишь — и лестница отвечает пением,

Будто мчишь по клавишам, а не по ступеням.

Я копил слова твои, собирал улыбки,

И на русском письменном допускал ошибки.

Помнишь детский утренник для четвёртых классов,

Как на нём от ревности не было мне спасу?

Как сидела рядышком, от меня налево,

На четвёртом действии «Снежной королевы»…

Мой голос звучал мягко и совсем негромко, но с той самой мужской хрипотцой, от которой у девчонок обычно мурашки по коже бегают. Я перешёл на финальный куплет, краем глаза замечая, что в дверях актового зала появились несколько