Цена милосердия - Илья Городчиков
Павел Аркадьевич перестал резать мясо и посмотрел на хозяина стола. Алексей Иванович не переменился в лице, только спросил, намерен ли я поступить на постоянную казённую службу.
От ответа зависело больше, чем от размера долга: человеку на службе можно было назвать должность и место, а я в последнее время всё чаще собирался туда, куда государство ещё не выдало мне приказа. Я сообщил, что веду переговоры о подготовке помощников для раненых и пока сохраняю лечебницу за собой.
— Значит, вы хотите одновременно управлять домом, обучать людей и лечить при войсках, — уточнил барон. — Ваши книги, должно быть, выдержат такую разлуку лучше некоторых управляющих. Сколько времени займёт поездка, если начальство наконец согласится вас отправить?
Анна положила вилку. Я собирался поговорить с ней о поездке после обеда и теперь увидел, что слова уже прозвучали за чужим столом. Алексей Иванович наблюдал за мной. Я ответил, что срок неизвестен, полевой участок ещё предстоит определить, подготовка шестерых только начинается. Условия были точными, но для Анны они мало значили: вчера я обещал найти для неё вечер, сегодня говорил о дороге к войскам перед её родственниками.
— Прежде чем Борис Петрович уедет, я надеюсь получить его отзыв о новом переводе, — сказала она, возвращая разговор к рукописи. — В последней сцене героиня выбирает слова для разговора с отцом. Во французском тексте она звучит решительнее, чем у меня по-русски, и я всё ещё ищу причину.
— У юных переводчиц всегда найдётся причина исправлять чужие пьесы, — заметил Павел Аркадьевич. — После свадьбы подобных тревог обычно становится меньше. Пока же можете оставить монолог таким, каким его написал француз. Публика едва ли станет сверять обе версии.
Анна собралась возразить. Я видел, что её раздражает не сомнение в слове, над которым она работала. Родственник успел поставить срок её занятиям и даже не спросил, что сказано в монологе. Алексей Иванович переводил взгляд с дочери на гостя, ожидая, сумеет ли она удержать разговор. Я попросил Анну прочитать спорный отрывок после обеда и объяснить, какое решение принимает героиня в этой сцене.
— Она просит отца дать ей время закончить работу, за которую уже взялась, — ответила Анна. — От его решения зависит её место в семье. Во французском монологе она говорит почтительно, но каждое предложение ведёт к одной просьбе. Когда я перевела слова буквально, получилась дерзость, которой актриса в начале пьесы ещё не заслужила.
Она заговорила свободнее, увидев, что я слушаю именно о пьесе. Рассказала, где меняла порядок реплик, как одно обращение на русском делает просьбу жалобой и почему ей пришлось отказаться от удачной шутки.
Павел Аркадьевич попытался вернуть разговор к моде на французский театр, однако Анна попросила его дождаться конца мысли. Отец не вмешался. Он оставил бокал на столе и впервые за весь обед посмотрел на её рукопись, лежавшую в гостиной за открытой дверью.
— Я прочту монолог с вашим объяснением, — сказал я. — На прошлом чтении вы точно услышали, когда актёры торопили её ответ. Если после правки они снова начнут говорить раньше паузы, дело может быть в построении сцены. Мне интересно, что получится, когда вы дадите им новый текст.
После обеда Алексей Иванович пригласил меня в кабинет. Он закрыл дверь неплотно, велел подать кофе и предложил кресло напротив письменного стола. На полке стояли книги, рядом лежала пачка писем с одинаково сложенными краями. Барон взял верхний лист, убрал его в ящик и спросил, есть ли у меня родные, которым он мог бы написать. От моей знаменитости в этой комнате не осталось пользы.
— Близких, с которыми я поддерживаю переписку, у меня нет, — ответил я. — Вы вправе расспросить людей на Дону, где я работал, и врачей здесь, в Петербурге. Они подтвердят мою службу и то, как я веду дела. Старые семейные обстоятельства я изложить так же подробно не смогу.
— Службу я уже проверил, — сказал барон. — О вас говорят охотно, в том числе люди, которым не нравится ваша манера спорить. Мне нужно понять, какое место вы оставляете человеку рядом с собой. Анна знает, что вы зовёте себя уроженцем Богемии. Недавно она слышала от вас и о Москве. Где жили ваши родители, кто учил вас ремеслу и можно ли получить хотя бы одно прежнее свидетельство?
Я отпил кофе и поставил чашку, прежде чем рука выдала заминку. Свидетельство о моём рождении в Праге никто не нашёл бы, сколько бы ни искал. Русский язык я знал лучше богемских улиц. На Дону расхождения терпели из благодарности за работу, перед отцом Анны они значили иное. Придуманные фамилии когда-нибудь попробуют проверить.
— Москва связана с происхождением моей семьи и с дорогой, которой я приехал сюда, — сказал я. — Местом своего рождения я называл Прагу и от этих слов не отказываюсь. Обучение и работу за границей прежними бумагами подтвердить не могу: часть их пропала в пути до Дона. Сведения обо мне затем проверяли при получении разрешения на дорогу и при принесении присяги. Это даёт мне право жить и работать здесь, но семейную историю за меня никто не расскажет.
Алексей Иванович выслушал, не перебивая. Он заметил, что московская семья и пражское рождение могли бы ужиться в одном рассказе, если бы я однажды изложил его целиком.
Спросил, кому на Дону я оставил вещи и кто поручился за меня до появления государственных бумаг. Эти вопросы имели ответы: Фёдор Греков, Шульц, казачьи старшины, обер-аудитор Карташев. Я назвал их и коротко пояснил, при каких обстоятельствах мы познакомились.
— Такие свидетельства скажут, кем вы стали за последний год, — произнёс барон. — Я благодарен за прямой ответ о долге, Борис Петрович. Прошлое вы бережёте гораздо строже. Мне важно знать, чего моя дочь не услышит от вас даже тогда, когда будет иметь право спросить.
— Есть события прежней жизни, о которых я пока не умею говорить даже с Анной, — ответил я. — Я понимаю, что для вашей семьи такая закрытость имеет цену. С нынешними поступками могу быть открытее: вы вправе спросить о долгах, поездке, лечебнице и моих намерениях. Если Анна захочет