Великий Кузнец - 2 - Анри Олл

Мы раскопали снег и мёрзлую землю. Это оказалась россыпь тяжёлых, зеленовато-золотистых камушков с ярким металлическим блеском — халькопирит, медная руда. Небогатая, но её было достаточно для нескольких плавок. Маленькая победа.

Далее наш улов пополнился: несколько мелких, но очень красивых кусочков яшмы — не такой глубокой, как мамина, но с причудливыми узорами: кроваво-красные полосы на тёмно-зелёном и солнечно-жёлтые вкрапления в сером. Пара небольших жеод — каменных «гнёзд», внутри которых, как мы надеялись, могли скрываться кристаллы кварца или аметиста. Тяжёлый, гладкий камень свинцово-серого цвета, который Аня «почуяла» как что-то особенное: возможно, содержащий олово. И, наконец, на самом краю полыньи, где вода намыла чистый песок, Аня нашла нечто удивительное: крошечный, не больше ногтя, камешек, который в тени был просто тёмным, но, когда на него упал луч зимнего «солнца», он вспыхнул внутренним, густо-синим, почти фиолетовым светом, как кусочек ночного неба. Один похожий у меня уже имелся.

Мы вернулись домой с полными карманами «сокровищ». Руки замёрзли, щипали щёки, но внутри горел азарт исследователя. Эти камни были не просто красивыми безделушками. Это были ключи к будущим экспериментам, новые ингредиенты для алхимии моего дара, подтверждение того, что мы с Аней — хорошая команда. Январь только начинался, и он обещал быть месяцем не только стужи, но и горячей, сконцентрированной работы у горна и за страницами старого трактата.

Январь медленно полз к середине. В моей «мастерской» пахло сырым деревом, металлической пылью и едва уловимым сладковатым запахом горящего угля. Я сидел за своим верстаком, сколоченным из толстых сосновых досок, и снова надел на палец перстень с меткой «восприятие +2». Мир вокруг не изменился визуально, но стал четче. Шорох мыши за стеной стал отчётливее, неравномерное потрескивание углей в печурке сложилось в понятный ритм: один уголек вот-вот рассыплется. Я чувствовал текстуру дерева под пальцами не просто как шершавость, а как сложный рельеф со сколами, волокнами, участками разной плотности.

Передо мной лежали трофеи нашей вылазки. Свинцово-серый камень: тяжёлый и холодный, будто вобравший в себя всю январскую стужу. И россыпь халькопирита — эти обманчиво красивые, переливающиеся зелёным и золотом камушки, которые на деле были всего лишь рудой, нуждавшейся в жестоком обращении.

Я разбил жеоды и почти во всех меня ждала пустота и разочарование, но в одном я нашел оксид железа, кажется гематит, а в другом, что более важно оксид меди: куприт. К сожалению железо я не смогу расплавить в своей примитивной печи, а вот куприт — иное дело.

Если бы не трактат, подаренный семьёй, с подобными описаниями и иллюстрациями, то я бы до сих пор тыкался вслепую. Но теперь, листая пожелтевшие страницы при свете жирника, я находил схемы, похожие на мою печь, описания процессов, названия. «Касситерит… встречается в виде тяжёлых тёмных зерен или жил… требует обогащения… плавится при сравнительно невысокой температуре…» Так вот ты какой. И «Халькопирит… медный колчедан… перед плавкой требует обжига для удаления серы… иначе ядовитый дым…»

Теория теорией, но пора было переходить к практике. Моя «доменная печь» в углу участка «мастерской», сложенная из саманных кирпичей, смотрелась убого на фоне аккуратных гравюр в книге, но она была моей. Я взял свинцово-серый камень — потенциальный касситерит и завернул его в толстый холщовый лоскут. Затем, вооружившись небольшим, но тяжёлым молотом-кирочкой, принялся за дело.

Удар. Глухой, сухой стук, не такой звонкий, как по металлу. Ещё удар: камень не хотел поддаваться.

«Возможно, надо сделать кольца и на силу…»

Третий удар с оттяжкой, и он наконец раскололся по скрытой трещине, обнажив зернистую, чуть более светлую внутренность. Я продолжил дробить, превращая кусок в груду мелкой крошки и пыли. Под перстнем восприятия я улавливал мельчайшие различия в звуке при ударе по разным участкам: где-то камень был плотнее, где-то рыхлее. Пыль, горьковатая на вкус, вставала столбом в неподвижном воздухе мастерской.

С халькопиритом было проще: он был более хрупким. Но трактат предупреждал: «При дроблении избегай вдыхания пыли, ибо она есть яд для лёгких и духа». Я наскоро смастерил повязку на лицо из влажной тряпки, +еще одной на всякий случай и работал, завернув руду в другую ткань. Жеод куприта был также безжалостно разбит в труху.

Подготовленную массу я засыпал в глиняные тигли. Для касситерита — один, для халькопирита — другой. Уголь в печи уже раскочегарился до нужного, по моим прикидкам: жара не бело-ослепительного, как для стали, а тускло-оранжевого, почти вишнёвого. Жар был плотный, волнами исходивший из открытого устья печи, заставлявший морщиться даже привыкшую кожу лица. Я поставил тигли внутрь, аккуратно подцепив их длинными железными щипцами, и закрыл заслонку. Теперь надо было ждать. И надеяться, что мои расчёты с температурой и количеством угля верны.

В этот момент явилась Аня. Она стояла, закутанная в большой мамин платок, с которого стекали капельки талого снега.

— Яр, обед. Щи сварились, да и хлеб только из печи, — сказала она, её голос прозвучал особенно чётко в тишине, нарушаемой только гулом печи.

Затем её взгляд упал на печь, на разложенные инструменты, на открытый трактат. Любопытство пересилило.

— Идёт? — она шагнула ближе, согревая озябшие руки у тепла, исходящего от каменного корпуса печи.

— Идёт, — кивнул я, отодвигая повязку. — Если трактат не врёт, через пару часов там будет лужица олова и чушка меди. Грязной, конечно. Её потом ещё рафинировать надо… но это уже следующий этап.

— А тот… синий камушек? — спросила она, её глаза блеснули. — Узнал что-нибудь?

— Пока нет. После плавки займусь.

Обед прошёл быстро и молчаливо. Мы оба были поглощены мыслями. Аня думала о чём-то своём, возможно, о новых узорах для вышивки или о том, как помочь маме. А я о температурах плавления, о шлаках, о том, как будет вести себя медь, выплавленная кустарным способом. Только мама с папой немного отвлекали нас от мыслей своими беседами, но я не был против.

Вернувшись в мастерскую, я прежде всего проверил печь. Сквозь смотровое отверстие, защищённое слюдяной пластинкой, было видно, как в тигле с касситеритом что-то блеснуло жидким, серебристо-белым светом. Сердце ёкнуло. Получилось! С медью было сложнее: нужно было дать больше времени, чтобы сера выгорела, а металл отделился от пустой породы.

Пока шёл этот неторопливый, «алхимический» процесс, я взял со стола маленький кожаный мешочек. Развязал шнурок и высыпал на чистый лист пергамента (вырванный из старого гроссбуха) один из тех самый, необычных