Великий Кузнец - 2 - Анри Олл

Вечер завершился за разбором результатов. Я аккуратно собрал кусочки металла, сложил их в отдельный новый глиняный горшочек. Шлак и обломки тиглей пошли в отвал — может, пригодятся для чего-нибудь потом, печь я затушил, оставив тлеть угли до утра.

Лёжа потом на своей узкой кровати в горнице, прислушиваясь к равномерному дыханию Ани и родителей, я мысленно перебирал планы: рафинация меди и олова, эксперименты со сплавами уже из собственного сырья. И, конечно, таинственный сине-фиолетовый камень, о котором трактат молчал.

«Может быть, духи почувствуют, сколько сил я вложил на этот раз и будут более сговорчивыми…»

…

Следующее утро началось с привычного ритуала. Позавтракав тёплой овсяной кашей и выпив кружку травяного чая, я отправился к своей печи. Родители позволяли заниматься мне моим хобби и не настаивали на чем-то другом. Не знаю их мотивов, но в этом мне несказанно повезло. Отцу с мамой и Аней я все равно помогал, просто делал это не каждый день.

Январский воздух был колючим и прозрачным, «солнце», отражаясь от снега, слепило глаза. Печь, остывшая за ночь, стояла угрюмым каменным истуканом, покрытым тонкой изморозью и снегом.

Первым делом надо разжечь: я засыпал в жерло дровишки, пропитанные дёгтем, подложил лучину и долго дул самодельным веером из тонких досок, пока внутри не зароптало первое пламя. Пока печь набирала температуру (а это дело небыстрое) я занялся уборкой в «баньке-мастерской». Подмел пол, убрал осколки вчерашних тиглей в отдельный ящик, разложил по полочкам инструменты: молотки, щипцы, напильники. Навёл порядок на верстаке, где среди стружек и металлической пыли лежали заготовки будущих колец и обрывки меди. В чистоте и порядке работалось лучше: ум становился таким же ясным, как этот зимний воздух.

Когда из смотрового отверстия повалил ровный, густой жар, я поставил внутрь тигли с вчерашними трофеями: губчатой медью и тусклым оловом. В этот раз я добавил в тигель с медью немного древесного угля в качестве флюса: вычитал в трактате, что это помогает связать оставшиеся примеси. Пока металлы снова переходили в жидкое состояние, медленно и неохотно, я сел на свою табуретку и взялся за заготовки.

Десяток маленьких, аккуратно выточенных из ольхи и сосны колечек лежали передо мной: работа почти медитативная. Взял кольцо, сосредоточился, нанёс лёгкое, почти невесомое касание, метка «+1 ед. макс. маны» ложилась на дерево, как капля чернил на бумагу. Одно, второе, третье… Процесс стал настолько отточенным, что я делал это почти на автомате, чувствуя лишь лёгкое, приятное покалывание в пальцах — отток маны. Готовые кольца я нанизывал на прочный льняной шнурок, завязал его на запястье правой руки поверх рукава грубой холщовой рубахи. Тяжеловатая, деревянная «браслетка» стала ещё одним кирпичиком в растущей стене моего магического потенциала. Лишним действительно не будет.

Время подошло: я вынул тигли. Результат был заметно лучше: олово стало чуть светлее, его поверхность менее морщинистой, хотя до зеркального блеска было ещё далеко. Медь же, избавившись от части шлаков, дала более плотный, менее пористый слиток, в котором уже явственно угадывался красно-розовый цвет чистого металла.

«На сегодня хватит», — решил я.

Для моих текущих целей: экспериментов со сплавами и создания простых колец такая степень очистки сойдёт.

Но тут встала новая задача: для бронзы нужно было примерно 90% меди и только 5–20% олова. Моего скудного запаса меди, добытой из пары-тройки камешков, было недостаточно. Просить у сельчан медяки за серебро? Можно. Но серебро у меня закончилось.

Так что, после обеда, когда местное «солнце» сияло ещё достаточно ярко, я подошёл к Ане, которая возилась с пряжей у печки.

— Аня, прогуляемся? — спросил я, снимая с пальца перстень с меткой «+2 к восприятию». — Поможешь с поисками. На этот раз нужно много меди: очень много.

Она отложила веретено, её глаза загорелись знакомым огоньком исследователя. Взяв протянутый перстень, она надела его на свой палец: теперь у неё было вновь целых +4 к восприятию. Мы тепло оделись и отправились к ручью.

Ручей был скован льдом, но в некоторых местах под тонкой коркой журчала вода. Аня, сосредоточенно водя взглядом по отмелям и каменистым осыпям, то и дело показывала пальцем:

— Вон там, под корягой, вижу… зеленоватый отсвет. — А в этом ледяном пузыре — что-то жёлтое.

Я работал палкой, лопаткой и молотком, откалывая мёрзлые пласты грунта, разбивая камни. Работа была тяжёлой, монотонной, спина быстро заныла от неудобных поз. Но каждый найденный кусочек халькопирита, каждый обломок породы с малахитовыми прожилками был маленькой победой. Мы наполнили холщовый мешочек доверху. Аня, несмотря на холод, была неутомима: её повышенное восприятие превращало поиск в своеобразную игру, где она была ведущей.

— Спасибо, — сказал я искренне, когда мешок стал тяжелым. — Без тебя я бы тут до весны или лета копался.

Она лишь улыбнулась, сняла перстень и вернула его мне. Её щёки раскраснелись от мороза, дыхание стелилось белым паром.

Дальше была моя очередь: вернувшись в мастерскую, я принялся дробить и очищать добычу. Стук молота об руду, завернутую в ткань, вновь раздался в кустарной мастерской. Потом снова плавка. Теперь я ставил несколько тиглей сразу, пытаясь оптимизировать процесс. Каждый вечер на чугунной плите прибавлялось немного красноватой, ещё не идеальной, но уже моей меди.

…

Так и выстроился наш ритм. Утром — помощь отцу в плотницкой. Степан поручал мне всё более тонкую работу: выстругать фигурную ножку для табурета, подогнать шип в паз, выбрать стамеской несложный орнамент. Я работал, чувствуя благодарную отзывчивость дерева, и между делом, в перерывах, точил на ноже те самые деревянные колечки для маны. Отец, видя моё усердие, в конце недели молча протянул мне серебряник. Вся деревня знала: рыжий Яр Громов меняет серебро на медные монеты и медный лом — старые, потемневшие, часто погнутые вещи. Люди только плечами пожимали: почему бы и не поменять?

Медяки отправлялись в тигель: переплавленные, очищенные, они сливались с добытой из руды медью в единый поток. И из этого потока при помощи олова рождалась бронза — сплав, который был уже крепче и податливее чистой меди. А из этой бронзы я отливал и ковал новые звенья для своей растущей «кольчуги» — тонкие, тщательно обработанные колечки, каждое несущее в себе частичку накопленной маны или крохотную прибавку к её регенерации.

Январь ушёл не громким событием, а тихим гулом печи, скрипом снега под валенками на пути к ручью, стуком отцовского молотка в мастерской, мягким шорохом моей стамески по дереву. Он ушёл, оставив после себя