Двести пятьдесят три - Александр Фрост

Отношение подействовало.

Ерофеева выпустили двадцать шестого июня, и Морозов, увидев его в отделении, отметил, что за три недели человек постарел на пять лет.

— Что там? — спросил он.

— Ничего, — сказал Ерофеев. — Сидим и ждём. Нас в камере тридцать два.

— Спрашивали?

— Один раз, — сказал агент. — Пять минут. Спросили, служил ли при большевиках. Я сказал: служил в сыске. Они записали и ушли.

Двадцать восьмого июня арестовали Гурьева.

Морозов узнал об этом на другой день, от его жены, пришедшей к нему домой на Кузнецкую.

Она была не в истерике: она была в том спокойствии, которое хуже истерики, и говорила по порядку.

Матвея Ильича взяли ночью, двое, без обыска. Сказали: для выяснения. Куда увезли, не сказали.

Она ходила в комендатуру, в милицию и в управу; везде отвечали, что сведений не имеют.

— Александр Петрович, — сказала она. — Вы у него служили. Вы можете узнать?

Морозов ответил не сразу.

За семь месяцев службы под Гурьевым он выучил про этого человека следующее.

Слесарь с мельницы Кулакова, тридцати трёх лет, три класса церковноприходской школы. В совете с сентября семнадцатого. Начальник милиции с декабря.

За полгода не подписал ни одного распоряжения об аресте по политическим делам, потому что таких дел в милиции не было: их вёл трибунал.

Не брал.

Ставил условия: не бить задержанных, без бумаги не обыскивать, к людям без нужды не лезть.

И в мае, при подходе чехов, не бежал — остался в городе и был взят в собственной квартире.

— Могу попробовать, — сказал Морозов.

Прежде того он спросил у жены Гурьева три вещи, и спросил не из сочувствия, а по делу.

— Анна Прокофьевна. Кто-нибудь приходил к вам до ареста? Спрашивал о нём, о службе, о том, где он бывает?

Женщина подумала.

— Приходили, — сказала она. — В начале июня. Двое, из бывших милиционеров, чаю пили.

— И что спрашивали?

— Ничего не спрашивали, — сказала она. — Про службу говорили, про жалованье.

— А чужие?

— Чужих не было.

Второй вопрос был о деньгах.

— У вас на что-нибудь тяжба, долг, спор с кем-нибудь? Земля, дом, наследство?

— Нету, — сказала она. — Мы, барин, в наёмной живём.

И третий, ради которого Морозов и спрашивал первые два:

— Матвей Ильич кому-нибудь за эти семь месяцев сделал худо?

Анна Прокофьевна посмотрела на него.

— Он вором худо делал, — сказала она.

Морозов записал все три ответа и после, в сентябре, вернулся к первому: двое бывших милиционеров, пивших чай в начале июня, оказались ни при чём — они приходили звать Гурьева уехать в деревню, покуда не поздно.

Он не поехал.

Пробовал Морозов три дня.

Он пошёл сначала по-служебному: подал в комендатуру отношение за своей подписью, где просил сообщить, где содержится бывший начальник милиции Гурьев М. И., ввиду необходимости получить от него сведения по трём незаконченным делам.

Это было почти правдой: три дела действительно оставались за подписью Гурьева.

Ответ пришёл через день: «сведений не имеется».

Тогда он пошёл вторым путём.

Он пошёл к Векшину.

Поручик принял его и выслушал.

— Гурьев, — сказал он. — Это который слесарь?

— Он.

— А вам он зачем?

— Он мой бывший начальник, — сказал Морозов. — И, кроме того, за ним три дела с его подписью.

Векшин посмотрел на него внимательно.

— Александр Петрович. Я вам дам совет, а вы решайте.

— Слушаю.

— Не ходите по нему, — сказал поручик. — Не оттого, что нельзя. А оттого, что человек, который ходит по арестованным большевикам, через месяц сам делается предметом интереса.

— Он не большевик, — сказал Морозов. — Он слесарь, которого поставили, потому что некого было ставить.

— Это, — сказал Векшин, — вы будете объяснять не мне.

Вторым с половиной путём — Морозов после так его и записал — была жена.

Он посоветовал Анне Прокофьевне то, что за пять с половиной лет советовал десяткам женщин в её положении, и посоветовал зная, что толку не будет.

Подавать бумаги.

Всякую неделю, во всякое учреждение, где принимают: в комендатуру, в управу, в милицию, в прокурорский надзор.

Не для того, чтобы ответили.

— Анна Прокофьевна, вам не ответят, — сказал он. — Но всякая ваша бумага ложится в дело, и дело растёт.

— И что?

— И то, что человек, о котором лежит двадцать бумаг, перестаёт быть номером в списке, — сказал Морозов. — Про него хотя бы вспомнят, что он есть.

Она подавала.

За три месяца она подала девятнадцать заявлений и обошла шесть учреждений.

Ответили на два, и оба ответа были: сведений не имеется.

А в сентябре, когда Морозов принёс заключение, в деле Гурьева среди прочих бумаг лежали все девятнадцать.

Третьим путём был Свешников.

Ротмистр — теперь уже не ротмистр, а подполковник, переведённый в июне в контрразведывательное отделение штаба, — был единственным в городе человеком, к которому Морозов мог прийти и говорить прямо.

Он пришёл к нему четвёртого июля, вечером, домой.

Свешников за полтора года переменился сильнее, чем за предыдущие пять.

Ему было сорок четыре года, и он выглядел на пятьдесят пять: седой, сухой, с тем неподвижным лицом, какое бывает у людей, третий год делающих работу, от которой не спится.

— Александр Петрович, — сказал он. — Я знал, что вы придёте.

— По Гурьеву.

— По Гурьеву, — согласился Свешников. — Он у нас.

— Что ему предъявляют?

— Пока ничего, — сказал подполковник. — Он в списке.

— В каком списке?

Свешников встал и прошёлся по комнате.

— Александр Петрович, я вам скажу то, чего не должен говорить, и скажу один раз, — проговорил он. — У нас в отделении лежат списки лиц, служивших при советской власти. Их составляли в июне по трём источникам: по бумагам совета, по показаниям и по заявлениям граждан.

— По доносам.

— По заявлениям, — сказал Свешников. — По доносам, Александр Петрович. Я знаю, как это называется.

Он остановился у окна.

— В списке четыреста имён. Из них человек полтораста — по бумагам: те, кто действительно занимал должности. А двести пятьдесят — по заявлениям.

— И их разбирают?

— Их разбирают, — сказал подполковник. — Я