Бездарный 2 - Ян Ли

— Что-нибудь ещё, сударь?

— Счёт, — сказал Семён. И добавил, подумав: — И ещё кусочек яблочного пирога… как его…

— Штрудель. Одну минуту.

Штрудель появился меньше, чем через минуту. Тёплый, с изюмом и корицей, политый горячим ванильным соусом, с крошечной ложечкой ягодного микса сверху. Семён ел его медленно, глядя в окно на серый Петербург…где как раз его коллега устроил настоящее представление. Недостаток ловкости и, очевидно, отсутствие системных навыков оный коллега — неприметный, пошарпаный даже мужичок лет под неизвестно, с лихвой компенсировал артистизмом и изобретательностью, разыграл целый спектакль. С участием его самого, дамы в остромодном брючном костюме, корзинки с цветами и неплохо разыгранной историей с поклонником, набравшимся смелости одарить любовь свою цветами…и лишить её портмоне и явно не дешёвого браслета.

Счёт принесли на серебряном подносе. Семён развернул конверт — шесть рублей сорок копеек. Треть, даже больше, месячного дохода не плохого мастерового… или внештатного сотрудника охранки, да. Плюс чаевые, по желанию — но не принято было жадничать в таких местах, ну он и округлил до семи. Положил деньги на поднос, кивнул собираясь.

— Благодарю, — сказал официант, провожая до вешалки.

— Всегда пожалуйста, — сказал Семён.

Швейцар у выхода снова козырнул — на этот раз практически от души, будто узнал в Зимине своего. Ну да, узнал. Зимин отобедал, Зимин дал на чай, Зимин уходит довольный. Значит, Зимин — свой.

Он свернул на Невский. Мимо прошла пожилая дама под зонтом, за ней — мальчишка-газетчик с пачкой свежих «Петербургских ведомостей», прокричал что-то про вызванную персидскими солнцепоклонниками засуху в Астраханской губернии. Левая рука в кармане наткнулась на пятнадцать рублей премии. На два раза посидеть в ресторане, получается. Так себе расценки за смертельный риск… с другой стороны, раньше приходилось рисковать не меньше, но за куда более скромные суммы. Ну и грела мысль — вполне возможно, что совершенно глупая, скорее всего даже опасная. Что, если… вернее, когда всё пойдет не так, Долгих вытащит. Все таки, он ему полезен же.

— Ну вот, — сказал он негромко, глядя перед собой. — Экзамен сдан. Премия получена. Обед съеден. Справедливость частично восстановлена — хотя бы в смысле перераспределения материальных ценностей…

«О, мы умеем красиво говорить? Почему бы тогда не употреблять термин экспроприация? »

— Почему же нельзя обойтись без латинских слов?

«Ты даже не представляешь, кого ты сейчас цитируешь.»

— Как раз отлично представляю. В прошлой жизни на третьем курсе зачёт сдавал. Бесплатно, между прочим — мне вообще история нравилась.

«Ты умеешь удивлять. Образованные люди — редкость в твоей профессии»

— А я с самого начала говорил, что это какое-то недоразумение. Мне в политики нужно, на крайний случай в правоохранительные органы.

«Ну так ты в них и вступил. Точнее, вляпался, но это уже детали. Да и политики многие начинали твоими коллегами».

Где-то в этот самый момент Эмилия писала очередное письмо, сообщая кому-то, что «у нас тут появилась неурядица, и надо бы её разрулить». Где-то сидел чиновник из подрядного ведомства и думал, что его связь со Штейнбергом теперь оборвана, и, наверное, это к лучшему, бывают в жизни удачные случайности. Коллежский ассессор Долгих проворачивал свои жандармские делишки, князь Рыльский даже не задумывался, что где-то бродит выброшенный из рода щенок с его кровью.

Но пока… пока об этом можно было не думать.

Что-то было неправильным, неуместным даже…не считая того, что он не мог понять, где находится. Если это его комната — то откуда этот красный свет? И почему так тепло и парко, как будто кто-то зажег красный фонарь в раскочегаренной сауне — сам воздух стал гуще, тяжелее, дышать им было все сложнее. Семен моргнул, крепко зажмурился, потряс головой — вроде бы полегчало, но все равно что-то было не так. Свет и пар не исчезли, но словно бы стали менее материальными, отошли на второй план.

Эпицентр «чего-то, идущего не так» располагался в ящике стола, куда Семен закинул так удачно приныканый от начальства трофей — футляр с красным кристаллом из Штейнберговского сейфа. Несколько опосля пришла хорошая мысль, что тащить домой явно магические артефакты с неизвестными свойствами — не самая лучшая идея. Возможно, что и откровенно плохая.

Сам амулет Семен не видел, но удивительно отчетливо ощущал — он, казалось, синхронизировался с его пульсом, бился с ним в унисон, будоражащим эхом отдаваясь где-то внутри организма. Кристалл пульсировал. Кожа на груди, там, где висел медальон, тоже нагрелась. Сначала просто тепло, потом горячо, а потом даже больно, как если бы кто-то прижал к голой коже кружку с кипятком.

Он рванул рубаху, в которой, как оказалось, уснул. Совершенно, кстати, не запомнив как. Собственно, даже как попал домой, он не помнил. Медальон, про который он тоже успел позабыть, светился тусклым, багровым светом, словно уголёк в пепле костра. И казалось вибрировал…или не казалось? Нет, определенно какой-то неслышимый звон присутствовал, противным эхом отдаваясь в челюсти и в виски. Для полного счастья от ящика стола доносился точно такой же звук, и оба звука сливались, накладывались, входили в резонанс — и в голове у Семёна, на самой грани слышимости они сплелись в какой-то ритм. Чужой, неестественный, но почему-то вызывающий желание встать и начать двигаться в такт.

— Так, все, харе, — прохрипел Сема. И, чтобы слова не расходились с делом, встал рванул ящик так, что он вылетел из пазов и грохнулся на пол, рассыпав свое содержимое… когда только успел так захламится… Из ящика вылетел бархатный футляр, из футляра — собственно амулет, багрово-красный кристаллик размером с грецкий орех в серебряной оплетке. Ну, собственно он его туда и положил, хотя бы тут вопросов не было. Вопрос был «что за херня здесь происходит». И Семен жо…в смысле, сердцем чувствовал, что происходит крайне нездоровая херня — что-то двигалось внутри краденого кристалла, какие-то потоки не то жидкости, не то энергии, не то ещё какой мистической дряни. Эти потоки находили отклик у висящего на шее другого кристалла…тоже краденого да. И уже на пару они выстукивали свой безумный ритм внутри костей черепа, по странному маршруту опускаясь к сердцу, вливаясь в его ритм, меняя его, возвращаясь назад в череп, из нее в медальон на груди, из него в кристалл на полу. И, без паузы, по