Попаданец по-своему - Буради Хомура

Заря боялась кузницы. Не самого здания — запах угля и раскалённого металла был слишком похож на запах отцовской оружейной. Где её, Золотую Искру, заставляли вызывать пламя снова и снова, пока она не падала без сил.

Однажды утром Томаш подошёл к ней у колодца.

— Зайди. На полчаса. Просто посиди.

— Зачем?

— Увидишь.

Она вошла. Горн дышал ровно. На наковальне лежала заготовка — длинная полоса стали, уже начавшая принимать форму клинка.

— Меч для Рогара, — пояснил Томаш. — Вчера начал ковать — не идёт. А потом вспомнил, что Людвиг болтал про твои руки.

— Я ничего не делала. Просто держала.

— Вот и сейчас просто постой. — Он указал на табурет. — Ничего не делай.

Она села. Томаш взял клещи и сунул заготовку в горн. Пламя лизнуло сталь — вишнёвое, алое, золотисто-белое.

— Сейчас она пойдёт, — сказал он.

Выхватил заготовку, перенёс на наковальню. Ударил молотом. Раз. Другой. Третий. И замер.

— Слышишь?

Заря прислушалась. И услышала — долгий, чистый звон, похожий на колокольный, только выше и суше. Сталь пела.

— Она не звенела так вчера, — сказал Томаш.

Он работал час, может, больше. Заря заметила, что её ладони слабо светятся. Она сжала кулаки, пытаясь погасить свечение, но Томаш бросил:

— Не гаси. Помогает.

Когда он опустил молот, клинок лежал на наковальне — длинный, с волнистым узором вдоль лезвия.

— Готово. — Он перенёс клинок к точильному кругу. И снова тот же поющий звук, и каждая искра была золотой.

— Томаш... это всё ещё я?

— А кто же ещё. Ты сидишь — и металл становится послушнее. Я сорок лет ждал такой стали.

Он взял маленький кожаный мешочек и протянул Заре.

— Вот. Это тебе.

Она развязала шнурок. На ладонь выпал медальон — тонкий, серебряный, с крохотным золотым солнцем в центре. Лучи были неровными, но в этой неровности была живая красота. Цепочка — из мелких, тщательно спаянных колец.

— Медальон я выковал вчера. А солнце сделал только что. И оно легло с первого удара. Без брака. Без перековки. Я не умею так работать.

— Зачем? — прошептала она. — Я же ничего не сделала.

Томаш тяжело опустился на табурет напротив.

— Я помню, как ты пришла. Раненая. В драном плаще. Ты смотрела на нас так, будто ждала, что тебя прогонят. А потом ты осталась. Училась чистить картошку. Месила тесто. Помогла Рогару в бою. Едва не погибла. И где-то по пути перестала быть чужой. — Он поднял на неё глаза. — Сегодня я понял: ты дома. Не в гостях. Дома.

Она прижала медальон к груди.

— Солнце. Золотое. Как твоё пламя. Я не знаю, что ты за дракон. Но знаю, что ты принесла в этот дом тепло. И теперь у тебя есть доказательство.

Она вышла из кузницы. На груди висело маленькое серебряное солнце.

У колодца стояла Селена и точила нож. Увидев Зарю, подняла голову.

— Что у тебя?

Заря разжала пальцы. Медальон блеснул.

— Томаш сделал.

Селена взяла медальон, повертела в пальцах.

— Тонкая работа. Он никогда не делал украшений. Говорил, баловство.

— Он сказал... солнце легло с первого удара. Без брака. Что он так не умеет.

Селена вернула медальон. Уголок её губ дрогнул.

— Значит, ты и правда наша.

И вернулась к своему ножу.

Интерлюдия: Передышка

В тот вечер Заря не пошла в сарай. Она вышла за околицу, к старому дубу, и села на траву, прижавшись спиной к тёплому стволу. Медальон лежал на ладони — тонкий, серебряный, с крохотным золотым солнцем в центре.

Томаш сказал: «Ты дома. Не в гостях. Дома».

Она повторила это слово про себя — медленно, пробуя на вкус. Дом. Раньше оно означало гнездо за Хребтами, холодные залы, отца, который не смотрел на неё. Теперь — другое. Запах угля из кузницы. Ворчание Марты. Клуша на заборе. Кайр, который сидит на крыльце с кружкой чая и смотрит на звёзды.

Она поднесла медальон к губам. Металл был тёплым — или это её пальцы его нагрели.

— Я дома, — сказала она вслух. Просто чтобы попробовать, как это звучит.

Звучало правильно.

Она убрала медальон за ворот платья и пошла обратно. У трактира, на своём обычном месте, сидел Кайр. Заря остановилась.

— Не спится? — спросил он.

— Уже лучше.

Она села рядом. Он не спрашивал, где она была. Просто подвинул кружку — её кружку, уже остывшую, — ближе.

— О чём думаешь? — спросил Кайр.

— О том, что завтра месить тесто. Марта сказала — в шесть утра.

Кайр хмыкнул.

— Не опаздывай. Марта страшнее дракона.

Заря тихо рассмеялась, и они остались сидеть молча, глядя на две луны, пока Клуша не встрепенулась на заборе, напоминая, что ночь — для сна, а не для разговоров.

Утро началось с теста.

Марта поставила перед Зарёй глиняную миску, насыпала муки, плеснула воды, бросила щепотку соли.

— Меси. Руки у тебя тёплые — тесто будет хорошее.

Заря закатала рукава и погрузила ладони в липкую массу. Она месила старательно, но неуклюже, и Марта уже открыла рот, чтобы привычно поворчать, но вдруг замерла. Тесто поднималось прямо под ладонями Зари — пузырилось, вздыхало, росло вверх и вширь, как живое. Через минуту оно перевалилось через край миски и поползло на стол.

— Ты что с ним сделала?

— Ничего. Просто месила.

Марта потыкала тесто пальцем.

— Несолёное. Но поднялось как на дрожжах. Ладно, драконья сила, будешь теперь каждое утро месить.

— Я не нарочно.

— А ты не извиняйся. У нас тут каждый делает что умеет. Людвиг железки гремит, Селена с луком таскается, а ты — тесто месишь. Тоже нужное дело. Только не вздумай на хлебе тренироваться. Хлеб — это святое.

Заря смотрела на свои ладони, всё ещё перепачканные мукой. Она не старалась, не направляла. Просто была рядом — и тесто откликнулось. Вспомнила, как в гнезде её заставляли часами стоять перед каменной глыбой. Камень не поддавался. А тесто — поднялось само.

— Марта, а почему вы меня не боитесь? Я ведь дракон. Теоретически.

— Теоретически ты можешь поднять тесто до потолка, — отрезала Марта. — А практически — сегодня чистишь картошку к ужину. Иди мой руки и не философствуй.

Заря пошла к рукомойнику, но уголки её губ подрагивали.

Следующий сюрприз ждал её в мастерской.

Людвиг возился с новой конструкцией — уменьшенной версией рассеивателя. Механизм отказывался работать: шестерёнки клинило, рычаг заедало.

— Дай я подержу, —