Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Урядник поднёс паспорт к окну, к свету, наклонил так и этак, потрогал пальцем плёнку, поскрёб её ногтем. Голограммы вспыхивали и гасли. Купец, заглядывая через плечо, перекрестился.
— Свят, свят, — пробормотал он. — Это как же такое нарисовано-то? Будто живой.
— Сфотографировано, — сказал Вадим. — Фотография. Цветная.
— Фотографию я видал, — сурово ответил урядник, не отрывая глаз от паспорта. — В Красноярске видал, в Енисейске, у фотографа в ателье, с картонкой да с золотым обрезом. Бурая она бывает, фотография, или серая. А чтоб такая, чтоб с красками, да ещё под стеклом, да чтоб стекло радугой играло... Такого, мил человек, нигде не видал. Да, поди, и в самом Петербурге не видали.
Он принялся листать дальше, водя толстым пальцем по строчкам и шевеля губами.
— "Дата рождения", — прочитал вслух, медленно, по слогам. — "Двенадцать, ноль девять..." Цифирь-то какая чудная. Тысяча девятьсот... девяностого?
Урядник поднял глаза на Шаповалова. Глаза были маленькие, светлые, и в них больше не было ни насмешки, ни любопытства — только холодная, профессиональная настороженность.
— Девяностого, значит. Тысяча девятьсот девяностого. Это что ж выходит, инженер, ты ещё и на свет не родился, а уже по тайге шастаешь?
Вадим молчал. Сказать было нечего. Вернее, было что, но то, что он мог сказать, звучало бы ещё безумнее, чем цветная фотография под радужной плёнкой.
— "Выдан", — продолжил урядник, — "отделом УФМС России по Красноярскому краю..." Уфэмэс. Это что ещё за Уфэмэс такой? — Он захлопнул паспорт. — Не знаю я никакого Уфэмэса. И Федерации не знаю. И Красноярский у нас не край, а губерния, Енисейская губерния, к твоему сведению. Фальшивый твой пачпорт, вот что я тебе скажу. Фальшивый, да ещё и сделанный так хитро, что я таких отродясь не видывал.
— Евграф Ильич, — неуверенно подал голос купец, — так ведь для фальшивого-то оно больно ладно сработано. Кто ж такое в тайге-то нарисует?
— А это мы, Афанасий Лукич, выясним, — отрезал урядник. — Это уж пусть господин исправник выясняет. А может, и не исправник, может, и повыше кто. Сымай-ка, инженер, свою котомку. Поглядим, что ещё у тебя там припрятано.
Обыск был неторопливым, основательным и молчаливым.
Урядник выкладывал вещи из рюкзака на стол одну за другой, рядом с самоваром, а купец, Афанасий Лукич, стоял рядом и смотрел, и с каждым новым предметом борода его, казалось, топорщилась всё сильнее.
Складной нож Петровича урядник раскрыл, попробовал лезвие на ногте, одобрительно хмыкнул и положил в сторону. Спасательное одеяло развернул — и отпрянул, когда оно с шуршанием раскрылось в руках, сверкающее, серебряное, тонкое, как папиросная бумага, и невесомое, как паутина. Купец потрогал край пальцами и снова перекрестился.
— Это что ж такое? Фольга? Аль серебро битое?
— Одеяло, — устало пояснил Вадим. — Укрываться, если холодно. Тепло держит.
Оба посмотрели на него, как на сумасшедшего.
Фонарик урядник вертел долго, пока случайно не нажал на кнопку. Яркий белый луч ударил в потолок, и Евграф Ильич выронил фонарик на стол, будто тот укусил его. Вскочил, схватился за рукоять шашки. Купец отшатнулся к печке.
— Фонарь, — быстро сказал Шаповалов, поднимая руки. — Это просто фонарь. Электрический. На аккумуляторе. Вот, смотрите...
Он медленно, чтобы не напугать, взял фонарик, выключил, включил снова, направил луч в угол. Урядник смотрел, не отпуская шашки, и на лбу у него выступила испарина.
— Электрический, — повторил он. — Электричество я видал. В Иркутске, на Большой улице, фонари электрические по вечерам горят. Только они, фонари-то, на столбах, и провода к ним идут, и машина паровая где-то крутится. А тут — ни провода, ни машины. Чем он у тебя светит?
— Аккумулятором. Внутри.
Дальше была рация, которую он принял за какую-то хитрую шкатулку, и мёртвый телефон — тот вообще произвёл впечатление куска чёрного полированного стекла, оправленного в металл, непонятно зачем нужного. Аптечка с таблетками в блистерах, которые Евграф Ильич долго пытался надкусить. Зажигалка, которой он заинтересовался больше всего: щёлкал крышкой, крутил колёсико, а когда вспыхнул огонёк, восхищённо крякнул и щёлкал снова и снова, пока Вадим не попросил не переводить зря бензин.
— Ловко, — сказал урядник с невольным уважением. — Ловко придумано. Это кто ж такое делает? Аглицкое, поди? Аль немецкое?
— Китайское, — машинально ответил Шаповалов и тут же пожалел.
— Китайское, — урядник посмотрел на него с жалостью, как на умалишённого. — Китайцы, мил человек, чай делают да шёлк. А такого не умеют.
Последними были часы. Урядник велел снять их с руки, долго разглядывал циферблат, синий, с красной звездой, потом перевернул и прочитал на задней крышке, медленно, водя пальцем по выгравированным буквам:
— "Сделано в СССР". СССР... — Он поднял на Вадима тяжёлый взгляд. — Это что ж за слово такое? Не по-нашему вроде, а буквы наши. И звезда эта красная. Ты, часом, не из этих, а, инженер? Не из бомбистов? Не из социалистов?
В голосе его вдруг прорезалось что-то новое, острое, опасное.
Вадим вспомнил школьную историю. Революция, восстания, баррикады, бомбы, столыпинские галстуки. Военно-полевые суды, ссылки, каторга. Сибирь, полная политических ссыльных, за которыми присматривали вот такие вот урядники с рыжими усами. Когда это у нас было то? Почитай начало 20 века...
Холодок пополз по спине, несмотря на духоту в