Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Вадим открыл рот и закрыл.
Из каковских. Из мещан или из крестьян. Не "откуда приехал", не "где работаешь", а — какого сословия?
— Я геодезист, — выдавил он. — Инженер. Из экспедиции. Работал на... в районе Хушмы. Отбился от своих во время грозы, заблудился.
— Инженер, — купец хмыкнул, и в глазах его мелькнуло что-то среднее между недоверием и насмешкой. — Инженеров у нас тут, мил человек, отродясь не бывало. Экспедиций, правда, бывало — в позапрошлом годе горный инженер проплывал, золото искал. Не нашёл. Так тот с казёнными бумагами плыл, с рабочими, с лодками, как положено. А ты, гляжу, один как перст, с пустой котомкой да в одёже чудной. Обокрали тебя, что ли?
Вадим машинально оглядел себя.
Одежда и впрямь была чудной — хотя, если посмотреть со стороны, не такой уж и чудной. Энцефалитка, брезентовая куртка с капюшоном, выцветшая до цвета хаки, мало чем отличалась от рабочих курток, какие носили, наверное, и сто лет назад. Брюки — штаны как штаны, только с карманами на бёдрах. Ботинки разве, что имели высокие, шнурованные отвороты и высокую платформу.
Но дьявол, как водится, прятался в мелочах. В застёжке-молнии на нагрудном кармане энцефалитки — блестящей, металлической, с маленьким язычком на цепочке. В липучках на манжетах. В светоотражающей полоске на рукаве. В рисунке протектора на подошвах. В пластиковых фиксаторах на шнурках капюшона. Каждая из этих мелочей по отдельности была ерундой. Все вместе они кричали, что этот человек не отсюда.
Купец, судя по прищуру, тоже это видел.
— Проходи в избу, — сказал он, посторонившись. — Неча на крыльце стоять, гнус жрёт. Урядник у меня, чай пьёт. Он с тобой и потолкует, ему по чину положено.
В избе было сумрачно, душно и тесно от вещей.
Первая половина, куда Вадим вошёл, пригнувшись под низкой притолокой, была лавкой. Вдоль стен тянулись полки, грубо сколоченные из тёсаных досок, и на них чего только не было. Кирпичи чая, тёмные, плотные, с оттиснутыми на них китайскими иероглифами. Связки табака, мешочки с дробью, свинцовые чушки, порох в жестяных банках, капсюли в коробочках. Мешки с мукой и крупой, пудовые, рогожные. Медные котлы, чайники, ковши — начищенные, сияющие. Топоры, ножи, напильники, огнива. Бусы и бисер в стеклянных банках — синий, красный, белый, зелёный, переливающийся в полумраке, как драгоценности в пещере Али-Бабы. Отрезы ситца, сукна, плиса. Иголки, нитки, напёрстки. Сахар — головами, конусами в синей бумаге.
На стене, под самым потолком, висели связки беличьих шкурок, серых, пушистых, по сорок штук в связке, а на отдельном гвозде — несколько соболей, тёмных, с золотистым отливом, переливающихся при каждом движении воздуха.
За прилавком, широкой доской на козлах, стояли весы с медными чашками и гирями, а рядом лежали счёты — деревянные, с костяшками на проволочных прутьях. Пахло всем сразу: табаком, кожей, мехом, дёгтем, чаем, мышами.
Во второй половине, за дощатой перегородкой, была горница. Печь, сложенная из камня и обмазанная глиной, широкие лавки вдоль стен, стол, покрытый льняной скатертью с вышивкой по краю. В красном углу, под потолком, — иконы в окладах, тусклые, тёмные, с крошечной лампадкой из красного стекла, в которой теплился огонёк. На столе пыхтел самовар, пузатый, медный, начищенный до блеска, с вензелями и медалями, выбитыми на боку.
За самоваром сидел урядник.
Другого слова для него не подбиралось. Человек лет сорока, широкий, грузный, с рыжеватыми усами, закрученными кверху и явно подкрашенными, с красным, распаренным от чая лицом. Одет в тёмно-зелёный форменный кафтан, расстёгнутый на груди по случаю жары, с оранжевыми шнурами на плечах вместо погон. Фуражка с кокардой лежала рядом на лавке. На широком кожаном ремне висела шашка в чёрных ножнах, а на другом боку — кобура, из которой торчала рукоять револьвера, тёмная, деревянная, с металлическим кольцом на конце.
Урядник пил чай из блюдца, держа его на растопыренных пальцах, дул на него и шумно, со свистом, прихлёбывал. Увидев вошедших, поставил блюдце, отёр усы рукавом и уставился на Вадима маленькими, светлыми, неожиданно цепкими глазами.
— Евграф Ильич, — сказал купец, — вот, полюбуйтесь. Гаврила Почогир из тайги привёл. Говорит, с Хушмы вышел. Один, без припаса, без ружья. Сказывается инженером.
— Инженером, — повторил урядник с непередаваемой интонацией.
Он медленно поднялся из-за стола, одёрнул кафтан и подошёл к Шаповалову вплотную — так близко, что стало видно каждую рыжую волосинку в его усах и почувствовался запах — крепкий, ядрёный запах пота, махорки, сапожной ваксы и чего-то сивушного.
Вадим смотрел на него и думал, что ни один актёр, даже самый гениальный, так не пахнет. Актёры пахнут гримом, дорогим одеколоном и кофе из пластиковых стаканчиков. А этот человек пах — жизнью. Чужой, далёкой, настоящей.
— Пачпорт есть? — спросил урядник.
Вадим молча расстегнул нагрудный карман — молния вжикнула в тишине так громко, что урядник вздрогнул и покосился на неё, — достал паспорт и протянул.
Тот взял его двумя пальцами, как берут что-то подозрительное, повертел в руках. Бордовая обложка, тиснёный золотом двуглавый орёл, надпись "Российская Федерация. Паспорт".
— Орёл, — пробормотал урядник. — Орёл наш, государственный... Только корона не такая. И Федерация какая-то. Это что ж за Федерация такая, а?
Он раскрыл паспорт и уставился на разворот с фотографией, и лицо его медленно вытянулось.
Фотография была цветной. Вадим смотрел с неё — двадцатипятилетний, гладко выбритый, в белой рубашке, — смотрел спокойно и немного устало, как смотрят все люди на паспортных