Великий Кузнец - 1 - Анри Олл

Григорий подошел ближе, упер свои руки о прилавок и посмотрел прямо мне в глаза:

— И вот совпадение и удача: ты приходишь перед самым закрытием моей лавки и говоришь, что хочешь у меня учиться, платить за это, да к тому же у тебя имеется так нужны мен дар. Понимаешь к чему я это?

Моё сердце забилось чаще, и я медленно кивнул, но не стал упоминать версию, что всё это какое-то уж слишком удачное стечение обстоятельств:

— Вы, верно, подумали о клинке с меткой для юного дворянина? — проговорил я с неловкой улыбкой. — Именной предмет, чтобы его смог оценить любой дворянин, у которых наверняка есть нужные артефакты и люди для оценки.

Железнов выпрямился и кивнул.

— Именно. Это и будет искомой мной особенностью и редкость. Имя мастера, знак кузни, изготовившего его, или инициалы владельца, герб его семьи делают любой предмет уже далеко не простым орудием. — кузнец скрестил руки. — Значит так, подытожим: если твой дар сможет сделать нечто подобное и не является простой пустышкой, то я возьму тебя в ученики прямо сейчас. — Затем его взгляд стал тяжелее и суровее. — Но, если соврал — выгоню и к отцу письмо отправлю, что сын его лжец. Дочка напишет. Ясно?

Я ответил утвердительно. Так-то, мне повезло, как я понял: Григорий Железнов просто не смог бы сейчас позволить себе взять меня в ученики, как бы не хотел. А мой дар все переворачивал, ведь я смогу сразу же помочь ему с его текущими проблемами. Похоже, меня проверят прямо сейчас.

Кузнец отвел меня во внутренне помещение, в свою кузню. Григорий прошёл к горну, сгрёб лопатой свежий уголь из короба, высыпал в жаровню. Взялся за деревянные рукояти мехов и качнул: воздух со свистом влетел в угли, те вспыхнули ярче, жар стал ощутимее. Ещё несколько качков и огонь зашипел, заплясал, стал белым по краям.

— Клади мешок куда-нибудь, не мешайся, — бросил он через плечо, доставая из ящика железный прут толщиной с палец и длиной с локоть.

Я поставил мешок у стены, отступил к наковальне. Григорий сунул прут в жаровню, придерживая длинными клещами, качнул меха ещё раз. Металл начал краснеть, потом желтеть, иногда проскакивали белые искры. Кузнец вытащил прут: конец светился оранжевым, почти белым, положил его на наковальню и взял молот.

Удары: резкие, точные, ритмичные. Не беспорядочная колотьба, а песня: удар, поворот прута клещами, удар, поворот. Искры летели в стороны, осыпались на землю. Металл раскалывался, сплющивался, вытягивался под ударами.

Далее мастер окунул кончик прута в воду: шипение, пар, запах сырости. Достал, одним ударом зубила отрубил крошечный кусок металла размером с ноготь, схватил его другими мелкими клещами и бросил на край наковальни.

— Вот, — сказал он. — Обычный гвоздь, только что выкован, ещё тёплый.

Он положил молот, выпрямился, слегка вытер лоб тыльной стороной ладони, видимо к вечеру кузнец уже порядком устал.

— Нужно пометить его текстом, чтобы, как ты сказал: любой с «оценкой» мог прочесть. Должно быть написано: выкован в такой-то кузне, такого-то года, таким-то кузнецом. — Он скрестил руки, глядя на меня оценивающе. — Покажи, на что способен.

Я подошёл к наковальне. Гвоздь лежал на краю, ещё слегка горячий, но не раскалённый: обычный стальной гвоздь.

Я глубоко вдохнул, чтобы сосредоточиться и успокоиться. Давненько я не пользовался своим даром, а ведь раньше практиковался почти каждый день. Помню, как пару недель назад попытался зачаровать очередной табурет отца и вырубился тогда уж на сутки, не сумел доделать начатое. Всё-таки это дело не простое, чем больше предмет и чем длиннее текст, тем сложнее происходит процесс зачарования. Нужно успеть почувствовать предмет, и вложить в него хотя бы простые слова, а лучше их смысл или ещё лучше даже образ, который станет видимый для тех, кто может видеть глубже остальных. Вот только на всё это, даже на банальную подготовку уходили мои скудные запасы духа, коими меня не одарили местные боги и/или природа.

Я аккуратно взял гвоздь в руки, закрыл глаза и сосредоточился: металл был ещё слегка горячий и даже первое мгновение оставлял слегка неприятное чувство на коже (слегка обжигал кожу). Но температура быстро пришла в норму. Я представил текст в своей голове и направил его внутрь, а мой дух быстро начал истончаться, уходя в маленький предмет: «Выкован в кузне Григория Железнова, квартал Старых Стен, Аргонис…»

Вначале последовало уже знакомое легкое головокружение, затем пришла тяжесть в висках, усталость начала накатывать волнами, сознание начало мутнеть, а дыхание участилось. Однако я, стиснув зубы, продолжил держать теплый гвоздик вкладывать в него последующие слова с явным усилием над собой. Текст нехотя формировался и отпечатывался в самой сути металла.

Но, к сожалению, моего запаса духовных сил не хватило: я почувствовал, как мои ноги подкосились, руки ослабли, а сознание куда-то поплыло. Последнее, что я смог ощутить, так это то, как гвоздь выскальзывает из моих ладоней и со звоном падает на наковальню. После же последовала темнота.

Мгновением позже я вынырнул из бездны от резких хлопков по щекам.

— Эй! Мальчик! Очнись давай! — раздался грубый и встревоженный голос Григория Железнова.

Я очнулся и увидел его грубое лицо с серыми глазами над собой. Я же лежал прямо на полу кухни с подложенным мешком под голову.

— Жив? — спросил кузнец, внимательно разглядывая меня.

— Да… — хрипло выдохнул я. — Жив. — в моем горле пересохло.

Мужчина облегченно выдохнул и выпрямился. Рядом с ним стояла его дочь с кружкой. Григорий взял её и подсунул мне под губы прохладную чистую воду.

— Пей, да не торопись.

Я сделал первый глоток и откашлялся. Моя голова гудело, тело ощущалось ватой, словно я проболел и пролежал целую неделю. Это было истощение духа — знакомое мерзкое чувство слабости во всем теле.

— Сколько… я? — пробормотал я.

— Минут пять, не больше, — ответил Железнов, забирая кружку обратно из моих слабых рук. — Грохнулся как подкошенный, едва руки убрал от гвоздя. Я уж думал, может сердце прихватило.

Кузнец поднялся, отложил кружку и взял гвоздь в руки. Повертел его, пытаясь нащупать разницу, даже прищурился и поднес к масляной лампе. Но быстро сдался и достал откуда-то из полки