Другая жизнь Ромы Гончарова 3 - Поток Нейтрино

— И последнее, дядь Толь. Это уже между нами. Твои деньги с этого дела. Половина, не меньше, идет Севе с рынка. Так его вроде зовут? Тому самому, кому ты торчишь за диски, на которые у него под процент брал.

Толик разинул рот и невольно оглянулся на стоявшую на краю стола коробку со «Звездами юга». Глянцевые диски с чайками так и лежали в ней: продал он далеко не все. Очень далеко.

— Вот это правильно — с Севой рассчитаться надо, как люди. А то непорядочно, — сказала мать от плиты и больше ничего не добавила.

— Половину так половину, — сдался Толик. — Сева, между прочим, человек терпеливый, он сказал, до октября подождет…

— Вот с октября долг и начнешь закрывать, дядь Толь. — Сложив пополам, я отдал ему листок. — Утром отнесешь Богдановичу. Скажешь, племянник участвует, если примут все пункты. Не примут, тогда могут забыть про нас с тобой.

— А ты правда со мной завтра не сможешь сходить? — жалобно спросил он.

— Завтра нет. Сначала пусть твой Богданович ответит на то, что я написал. А когда согласится, приду и сам с ним поговорю.

Толику такой расклад явно не понравился. Судя по всему, «дела» свои он привык сводить к тому, что безропотно принимал все условия «партнеров», питаясь иллюзиями и лапшой с ушей. Меня такой расклад не устраивал, и, коли уж речь зашла о совместном заработке, мне предстояло вырастить в мягком и безвольном Толике металлический хребет. Ну и ответственность с честностью — если получится. Во всяком случае, пока речь идет о совместном финансовом творчестве. А иначе я не согласен.

Толик ушел в одиннадцатом часу с моим листком, который положил во внутренний карман, и тяжелыми мыслями. В дверях он попытался пошутить, глядя не на меня, а куда-то мимо, на вешалку:

— Оль, у тебя не сын, а барыга какой-то растет… Или нотариус.

Получилось не смешно, и он сам это понял, видимо, потому что договаривать не стал и просто вышел. Мать дверь за ним закрыла не сразу, а постояла, слушая, как он спускается по лестнице.

Окно всплыло перед глазами, когда я уже гасил у себя свет.

Обязательное задание № 12 выполнено. Осталось: 2.

Засчитала, значит, разговор с дядей.

Я лег и долго думал, глядя в темный потолок. Особой радости не испытывал. Ну да, прав я был, тут спорить не о чем, и от кабального договора Толика уберег. Вот только как? Разложил взрослого мужика перед всей его родней: сестрой, зятем и племянницей, которая еще и вставила, что он прогорит, — и он сидел и краснел, как двоечник у доски. Разговор за столом начал он сам, тут моей вины нет. Но я видел, как он места себе не находит, и продолжал давить. После первых двух пунктов можно было позвать его в комнату и договорить без зрителей, а я дочитал до конца, потому что так было быстрее. Нотариус растет. Ага. Нет, такту мне все-таки нужно подучиться.

А следующим утром началась новая неделя.

Утро понедельника встретило меня заданием за номером тринадцать, как обычно, в начале завтрака.

Обязательное задание № 13.

Наименование: обратная связь.

Условие: до 23:59 получить от трех разных лиц содержательные замечания к подготовленной работе. Не спорить, не оправдываться. До 23:59 устранить не менее одного указанного недостатка.

Награда за выполнение: отсутствует.

При невыполнении: задание переходит в долг, выдача наград и доступ к каталогу блокируются до погашения.

Ну, хотя бы понятно, к какой работе. Ничего другого, кроме макета сборника и трех песен для него, у меня на сегодня не намечалось.

И первое лицо из трех как раз сидело напротив и ело кашу, положив локти по обе стороны от тарелки. Рядом лежал сегодняшний «Светлогорский вестник», развернутый на первой полосе, где я в вестибюле школы расписывался под собственным портретом. Таська уже прочитала статью вслух и матери, и мне, а теперь разглядывала оставшийся со вчерашнего дня макет обложки.

— Ром, — сказала она, не поднимая головы. — А кто эти голоса?

— Какие голоса, Тась?

— Ну, «Голоса побережья». Тут написано «голоса», а лицо одно. Твое. Кто с тобой поет, где они? — Она повертела картонку. — Получается, что это твой диск, а остальные — так, массовка. Им, наверное, обидно будет.

— Понял, — сказал я. — Спасибо, Тась.

Таська подозрительно посмотрела на меня, видимо, гадая, насколько это серьезно, но развивать тему не стала и вернулась к каше.

На этом обсуждение будущего диска закончилось, и о нем вообще больше не вспоминали.

Пока в половине одиннадцатого не прибежал запыхавшийся Толик, который заорал еще из прихожей, не разуваясь:

— Ромка! Тарас Богданович согласен! Не на все пункты, говорит, надо поговорить, но в целом… Собирайся, он тебя ждет! И гитару возьми, он послушать хочет!

Я достал гитару, проверил строй и снова убрал ее в чехол. Сунул в карман оставшийся на столе макет и пошел обуваться.

Светлогорский Дом культуры портовиков стоял за рынком. На его дверях висела афиша кружка бальных танцев.

По дороге Толик успел рассказать мне про Тараса Богдановича все, что знал, а заодно и все, чего не знал: как тот полжизни играл на клавишах в портовом ресторане, сам таскал аппаратуру, выставлял звук и записывал местные ансамбли, а потом выбил себе под студию две комнаты в Доме культуры, и пишется у него теперь весь город, от свадебных ансамблей до детского хора.

Студия занимала две комнаты в правом крыле, на втором этаже. Найти ее оказалось нетрудно, потому что из-за двери на весь коридор разносилось женское пение. Выводила она хорошо, грамотно, только слишком высоко, на самом пределе.

Неловко постучав, Толик сунул внутрь голову и сразу же сделал мне знак входить.

В первой комнате работал плотный лысоватый мужчина за сорок в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Пульт перед ним и правда был настоящий, широкий, с двумя рядами ползунков, а за стеклом, в кабине, стояла у микрофона русоволосая девушка лет двадцати с наушниками на голове. У стен на стуле сидел худой парень в черной футболке и перебирал струны на неподключенной гитаре.

— Вот он! — объявил Толик с порога. — Роман Гончаров, племянник мой. Тарас Богданович, знакомьтесь.

Хозяин студии убавил что-то на пульте, и пение за стеклом стало тише, а потом и вовсе прекратилось. Сам мужчина не встал, а только развернулся на стуле и оглядел меня с ног до головы.

— Тарас, — поправил он, протягивая руку. —