Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Из-под Велишки вылезла переломленная пополам слега и несколько палок.

— Дед, — голос ещё прыгал. — Это жердь хрустнула. Ты на дровах лежишь.

Стало тихо, насколько бывает тихо подле ревущей воды. Дед пошевелил одной ногой, потом второй, приподнял голову и оглядел себя от бороды до пяток.

— То-то чую, — сказал он. — Помирать не больно.

Лоренцо сел в грязь, где стоял, и его затрясло. Тимка держался, пока дед обиженно выволакивал из-под себя обломок, будто слега была во всём виновата, а потом сорвало и его. Смеялся он зло, со слезой, и сам слышал, что смех этот больше похож на всхлип.

— Ржут, жеребцы, — дед, кряхтя, поднялся и растёр поясницу. — Я эту речь десять лет готовил. Складная была.

Он шагнул к краю затишка и смолк на полуслове.

Чужой пруд шёл через его вешняк. Он шёл мимо колеса, мимо плотины, вниз, в тёмные вёрсты, а дед стоял в облепившем исподнем и смотрел на эту воду, не отрываясь.

— Сверху пруд сам не уходит, Тима, — сказал он тихо. — Его копят, а спускают по вершку.

Помолчал.

— Это Корней.

Тимка встал рядом. Чужая вода валила через раскрытый вешняк широко, в оба затвора, и уходила в старое русло, вниз, мимо всего. Запруда стояла. Гладь её ходила кругами, толкалась в плотину, но держалась у старой отметки, потому что сколько воды приходило сверху, столько и уходило сквозь.

— А если б не успели? — тихо спросил Тимка.

— А если б не успели, Тима, она бы через гребень пошла. — Дед выдохнул. — Плотину бы в разнос, и весь пруд наш следом. Сюда бы не достало, бугор высокий. А вот мельню с колесом слизало бы до свай. И огороды понизу. А так внизу деревень нет. Затихнет вода. Разольется немного и все.

Он вытер лицо ладонью, размазав грязь.

— Успели.

За спиной, в темноте у жёлоба, протяжно затрещало дерево.

* * *

Деревня сбежалась к плотине, пока вода ещё ревела.

По берегу заметались факелы. Мужики тащили багры, верёвки, и кто чего ухватил спросонья. Бабы сбились на бугре у амбара и выли там в голос. Вода шла через раскрытый вешняк широко, и при огне стало видно, что она уже взяла.

Трое из шести козлов лежали. Те, что держали жёлоб над руслом. Вода подбила их понизу и уложила вдоль берега, как скошенную траву. Жёлоб переломился над ними в двух местах. Ближний конец его висел на уцелевших опорах, а дальний конец унесло вовсе. Обломок козла притёрло к наливному колесу, и колесо стояло, перекошенное, с разбитыми ковшами по одному боку.

— Коле-со! — ахнул кто-то рядом с Тимкой. — Мужики, колесо-то!

— Жёлоб глядите! Весь труд, вся работа!

— Амба-ар! — заполошно донеслось с бугра, и тут же, выдохом: — Цел амбар! Стоит, родимый, вода не достала!

Тимка ходил вдоль кромки с факелом и считал ущерб. Козлы — три пары, лес есть, тесать сызнова. Жёлоб — перебрать два звена, доски найдутся. Ковши — переклепать те, что побиты. Плотина устояла, вешняк отработал, камни сухие. Дед спас и мельницу, и деревню.

Только толпе до его счёта дела не было.

— Это корнеевский пруд! — рявкнули от воды. — Боле неоткуда! Верхний мельник спустил!

— Столько лет зерно ему возили! Змею грели!

— А чего ждать-то, мужики⁈ — вылез вперёд горластый Авдей, с багром. — Они нам воду, мы им красного петуха! Собирайся, православные! До верхней тут две версты!

И толпу качнуло всей массой, как воду в лохани. Багры пошли вверх, кто-то побежал по дворам за вилами, бабий вой на бугре стал злым. Пахом совался наперерез, кричал про разбой, его обтекали, собираясь в кучу в центре деревни. Ещё миг, и пошли бы.

Тимка встал на пути. Сам не помнил, как там оказался.

— Стоять! — горло, сорванное за ночь, дало петуха, он набрал воздуху и уже не кричал, а рычал. — Стоять, я сказал!

— Тимофе-ей, не замай! — Авдей пёр грудью. — Они нам что сотворили⁈

— А ты видал кто⁈ — Тимка шагнул ему навстречу. — Видал, спрашиваю⁈ Ночью⁈ С вилами⁈ Спалишь мельницу, а наутро окажется, там дети малые спали. И всё, Авдей. Были артель, стали душегубы. Нельзя сгоряча рубить!

— Так пруд ихний!..

— Пруд ихний. А чей приказ, не знаем. — Тимка обвёл толпу глазами, задерживаясь на лицах. — Узнаем. Я вам слово даю, всё узнаем, и спросится с виноватого так, что уезд вздрогнет. Но спросится по правде, при свете. А не ночью с петухом.

За его спиной молча встал Гурьян. Топоры у вяземских висели на поясах, руки лежали поверх, и этого хватало. Рядом встал Лоренцо, грязный по брови, в драной рубахе. Толпа ещё гудела, еще слышались голоса, призывающие к мести, но всё тише.

И в этот гуд с заставы прилетел крик:

— Верховы-ые! С верхней стороны! И подвода!

Из темноты вынесло всадника. Конь был в мыле, храпел, шёл вразнос, и верховой не правил им, а висел на нём, нахлёстывая. У самой толпы конь встал свечой. Седок слетел на землю раньше, чем упали копыта, покатился, вскочил, и факелы осветили Фрола Колычева. Без шапки, в разодранном по вороту кафтане, с лицом белее его же муки.

— Люди! — дико заорал он в толпу, не узнавая никого. — Люди целы⁈ Потонул кто⁈

Толпа, уже набравшая воздуху для рёва, этот воздух проглотила.

Следом из темноты выкатилась подвода. Лошадью правил молодой парень, стоя, по-ямщицки, а с неё, не дожидаясь остановки, сползал Корней. Сыновья кинулись подхватывать, он отмахнулся здоровой рукой и пошёл к воде сам, шатаясь, как слепой. Правая рука висела на перевязи из бабьего платка. Старый мельник дошёл до кромки, увидел при факелах плотину, вешняк, перекошенное колесо, и ноги у него подломились. Он сел на землю, где стоял.

— Стоит… — выдохнул он. — Плотина стоит… Матерь божья, стоит…

— Потонул кто⁈ — Фрол хватал за грудки ближнего мужика, тряс. — Говори! Дети, бабы⁈ Мы берегом гнали, там ниже луга под водой! Говори, кто⁈

— Живы все… — опешил мужик. — Чего ты трясёшь-то… Все живы, дед вон чуть не потоп, вытащили…

Фрол отпустил его. Постоял мгновение, глядя в никуда. Потом медленно, всей пятернёй,