Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль
Берег смолк. Мужики перестали жевать. Фрол стоял с миской в стёртых руках, и видно было, как у него темнеет лицо. Сказать ему было нечего. Любое его слово сейчас весило меньше грязи на сапогах.
— А ну хорош, — сказал Тимка.
Сказал негромко, но от котла, через весь берег, и все головы повернулись к нему. Он вытер руки, вышел вперёд, встал между купцом и Фролом.
— Лихие люди ночью на верхнюю мельницу напали. Мельника поранили, ножом, он у нас в избе лежит. Затворы порубили топорами, пруд и сошёл. — Тимка говорил спокойно, глядя купцу в глаза. — А Фрол, как узнал, первым на подмогу прискакал. Вон, он всю ночь с нами брёвна из воды таскал, руки до мяса стёр. Подойди глянь, коли не веришь.
Купец глянул. На стёртые ладони, на грязь по пояс, на брошенный в глине кафтан тонкого сукна. Крыть было нечем.
— Так я ж… — завял он. — Я ж только слыхал, что люди говорят…
— А теперь слыхал, как было. — Тимка повернулся к Силантию. — Мука по записи, всё в силе. Колесо к пятнице пойдёт. Кто ждать не хочет, задаток верну сей же час, серебром. Ну? Кому вернуть?
Купцы переглянулись. Возвращать задаток за муку, которой ни у кого в уезде больше нет, дураков не было.
— Да чего уж, — Силантий заторопился обратно к возу. — Пятница так пятница, нешто мы без понятия… Беда у людей, а я с задатком… Тьфу, прости господи.
Их усадили к котлу, налили по миске, и Силантий, обжёгшись, тут же принялся выспрашивать у Данилы подробности, ахая и прикидывая, как будет рассказывать это в уезде. Тимка вернулся к огню. Злость в нём ещё жила на самом дне, но теперь поверх неё лежало дело, а дело всегда тяжелее.
Фрол догнал его у печи. Встал рядом, помялся.
— Зачем? — спросил он тихо. — Ты ж меня со свету сжить должен. Чего ж ты меня… перед людьми?
Тимка помешал в котле, не оборачиваясь.
— Не тебя, — сказал он. — Муку нашу. Пойдёт по уезду молва, что мельники водой воюют, и всё, конец записи. Купец драки не любит, он тишину любит. — Он стукнул ложкой о край котла и глянул на Фрола через плечо. — А с тобой разговор будет отдельный, но не я его с тобой говорить стану.
— А кто?
Тимка не ответил. По правде, он и сам ждал ответа на этот вопрос. Который день ждал.
* * *
Докричались до них с ветлы.
Там с утра сидел дозорным Сенька и честно скучал, болтал ногами, а потом заорал так, что у котла уронили ложку.
— Еду-ут! Конные! Много конных! Ой, мамочки, как много!
Берег поднялся весь. После такой ночи от слова «конные» мужиков самих потянуло к баграм, бабы кинулись скликать детей. Один Гурьян не суетился. Он влез на телегу, поглядел из-под ладони на дорогу и неспешно слез обратно.
— Багры отставить, — сказал он. — Наши идут.
Из-за дальнего перелеска выходила кавалькада. Три десятка оружных шли широкой рысью. За ними заводные кони, крытые возки и телега, пыль висела до неба. Купцы так не ездят. Бояре по гостям так не ездят тоже.
А впереди всех, на вороном, сидел рыжий.
У Тимки перехватило горло. Он ждал, считал вёрсты, запрещал себе считать и считал снова. Теперь ноги сами несли его по дороге навстречу, мимо котла, мимо мужиков, и орал он что-то, сам не мог вспомнить что.
Сашка спрыгнул с коня, не дожидаясь, пока тот встанет. Тимка влетел в него с разбегу, по-мальчишески, как влетал когда-то в слободке.
— Привет, — сказал Сашка ему в макушку. Тихо, для одного Тимки. — Смотрю, помотало тебя.
— Сашка… — у Тимки прыгали губы, и он давил это, давил, не мальчонка уже. — Сашка, мы тут… у нас тут…
— Вижу.
Он мягко отстранил Тимку за плечи и посмотрел на берег. Смотрел долго. На поваленные козлы вдоль воды. На переломленный жёлоб. На кривое колесо с выбитыми ковшами. На опавший пруд. Лицо его не менялось, и Тимке, знавшему это лицо лучше всех, стало зябко именно от этого.
— Капо! — от котла летел Лоренцо, раскинув руки, грязный и сияющий. — Александро! Я же говорил, Дон приедет! Мадонна, как мы тебя ждали!
Сашка обнял его, стерпел поцелуи в обе щеки. Потом тихо спросил что-то, одним словом. Лоренцо так же тихо ответил, и Тимка расслышал только «Корней» и «нож».
Деревня собралась к дороге вся, но близко не лезла. Мужики мяли шапки. Перед ними стоял рыжий парень в простом дорожном кафтане, моложе доброй половины из них, а кланяться ему хотелось, и никто не понимал почему. Сенька топтался рядом, таращась на кавалькаду.
Александр стянул перчатки, палец за пальцем, не спеша, и пошёл к берегу. Дружина за его спиной разошлась сама, без команды. Тройка к заставе, тройка к амбару, двое к возку, остальные вдоль дороги. Деревня молча смотрела, как оружные люди обкладывают деревню.
У воды Сашка остановился. Присел на корточки над выбитым ковшом. Повертел его в руках, положил на место. Поднялся.
И тогда он посмотрел на Фрола.
Фрол Колычев стоял по ту сторону котла. Он стоял там с той минуты, как Сенька заорал с ветлы, и за всё это время, кажется, ни разу не вдохнул. Сашка смотрел на него секунды три. Ничего в этом взгляде не было, ни злобы, ни угрозы. В нём было спокойствие человека, который уже всё понял и уже всё решил.
— Так, понятно, — сказал Сашка.
Он отвернулся, подошёл к деду и поклонился старику в пояс, по-настоящему. Дед крякнул и поклон принял. А Сашка выпрямился, обвёл глазами берег, колесо, людей и сказал негромко:
— Ну что. Теперь разбираться будем.
Фрол ухватился за телегу. Ноги его не держали.
Глава 10
На колычевского наследника я смотрел секунды три.
Хватило. Парень стоял у телеги в драной рубахе, со стёртыми до мяса ладонями, и держал