Пульс Империи. Цена милосердия - Илья Городчиков

— Старую боль я осмотрю завтра до полудня, если поездку можно отложить, — ответил я. — Сегодня приём окончен, но Лебедев здесь и посмотрит вас сейчас, если состояние изменилось или требуется срочная помощь. Скажите, появлялись ли слабость в ногах, жар или новая сильная боль после падения?

Господин ответил, что ничего подобного нет, а дорогу он назначил сам и при желании перенесёт. Его раздражало отсутствие немедленного согласия сильнее, чем спина. Приказчик уже открывал ларец, но посетитель закрыл крышку рукой и объявил, что зайдёт завтра. Я попросил Августа внести его имя в книгу. Тот проводил гостей взглядом, затем молча показал мне строку вечернего расписания, где я прежде редко оставлял что-либо свободным.

— Вы могли принять его за четверть часа, — заметил Август, когда дверь закрылась. — Плата покрыла бы полотно для завтрашних занятий. Лебедев всё ещё в доме, а вы успели закончить обход. Прежде вы сами говорили, что дополнительный человек у порога редко приходит второй раз.

— Если жалобы окажутся срочными, Лебедев примет его и без меня, — сказал я. — Он сообщил о старой боли и готов вернуться завтра. Завершите записи в палатах, проверьте больного с лихорадкой вместе с Лебедевым и оставьте мне сообщение, если понадоблюсь. Сегодняшний вечер уже обещан, доход за четверть часа не должен менять распоряжение, которое вы исполняли весь день.

Август ещё раз посмотрел на книгу и ушёл. Я оставил Лебедеву адрес встречи, время предполагаемого возвращения и человека, у которого будет мой кучер. Дарья Степановна проводила меня до ворот с тем выражением, с каким обычно проверяла, не забыл ли я поесть. Она заметила чистый камзол и вручила свёрнутую в бумагу лепёшку: обед я всё-таки пропустил. Я успел съесть половину в карете до дома Книжинских.

Анна вышла с Марией Павловной. Рукопись она оставила дома, зато держала небольшую записную книжку, исписанную на нескольких страницах. Мы договорились пройтись по аллее за садовой оградой и вернуться до темноты.

Спутница шла чуть позади, могла видеть нас на поворотах и не притворялась, будто увлечена деревьями сильнее нашего разговора. Анна спросила, выдержала ли моя лечебница собственное расписание. Я рассказал про посетителя со спиной и ждал привычного упрёка за слишком позднюю попытку стать благоразумным.

— Раз он вернётся завтра, вы получили и приём, и вечер, — сказала она. — Мне пока гораздо труднее добиться такого устройства. Отец прочёл перевод целиком, затем попросил независимого переводчика отметить слабые места. Этот человек нашёл несколько удачных сцен и одну, которую советует убрать. У меня есть его замечания и приглашение принести окончательный текст издателю.

Она открыла книжку на странице с перечнем сокращений. Сцена, которую предлагали убрать, соединяла две встречи героини с отцом, без неё действия развивались быстрее, но исчезала причина одного позднего решения.

Анна показала, как переставила короткую реплику в начале пьесы, чтобы причина сохранилась. Я видел её черновики раньше и понял, сколько работы поместилось между нынешней страницей и спором за обедом. На моё поздравление она ответила вопросом: что именно я считаю удачей?

— Вы нашли способ сохранить решение героини и приняли замечание без потери собственного замысла, — сказал я. — Издатель теперь готов читать окончательную рукопись. Если печать потребует расходов, скажите, сколько нужно. Возможно, я смогу помочь с оплатой, когда вы узнаете условия.

Анна закрыла книжку. Она не обиделась, но посмотрела на меня с той внимательностью, которая обычно предшествовала разбору неудачной реплики. Деньги понадобятся, объяснила она, когда издатель назовёт цену бумаги и порядок расчёта.

Пока ей предложили закончить перевод, выбрать подпись и решить, какие сокращения она принимает. Она не собиралась превращать первую беседу о тексте в просьбу ко мне оплатить издание. Я признал, что ответил на будущую трудность, не дослушав нынешнюю.

— Мне предлагают подготовить чистый экземпляр, — сказала она. — Отец согласился, что имя переводчицы должно обсуждаться со мной. Павел Аркадьевич до сих пор уверен, что можно напечатать пьесу без подписи и избавить всех от хлопот. Переводчик думает о строках и сценах, с ним спорить интереснее. Когда издатель скажет своё слово, я расскажу вам о нём прежде, чем придумаю, кто должен оплатить бумагу.

Мы дошли до скамьи, где дорожка расходилась к мосту и к каретному двору. Мария Павловна устроилась чуть поодаль с видом на обе стороны. Анна попросила рассказать, чему за последние недели научились мои взрослые ученики.

Я назвал Никиту Трофимова, который требовал от меня понятных поручений, и Ивана Сафонова, однажды скрывшего сомнение в записи. Рассказал, как Август сумел заставить опытных людей слушать Ларионова, и почему повозку после короткого дворового испытания ещё нельзя отправлять в дальнюю дорогу.

— Шестерых приняли для занятий, но в поле поедут, вероятно, четверо помощников с Никитой и мной, — сказал я. — Окончательное решение приму после проверки на дороге и упражнений с несколькими условными ранеными. Каждый уже полезен в чём-то своём. Этого мало, когда приходится действовать ночью после тряской перевозки.

— Вы говорите о них так, что я впервые могу представить отдельных людей, — заметила Анна. — Раньше слышала лишь «группа», «распорядок» и «госпиталь». Иван, по-видимому, боится потерять место сильнее, чем признаться в ошибке. Вы оставите его учиться, если проверка снова окажется плохой?

Я ответил, что спешить с решением не хочу. Для работы возле больного право задавать вопрос значило больше безошибочного чтения одного листа. Иван перестал угадывать строки, однако ему ещё предстояло показать, что сможет остановиться при настоящей спешке.

Анна рассказала, что переводчик тоже оставил пометку «неясно» рядом с её любимой фразой, сначала ей захотелось защитить строку, а вечером она обнаружила, что и сама не знает, какое чувство должна сыграть актриса. Мы говорили о людях и текстах, не пытаясь исправлять чужое дело одним советом.

Когда дорожка вывела нас к ограде, Анна закрыла книжку и спросила, сколько продлится моя поездка. У мостика Мария Павловна задержалась поправить застёжку плаща, расстояние позволяло ей видеть нас и не вслушиваться в каждое слово.

Я назвал срок, который обсуждал с военным чиновником: около шести недель работы на участке, затем обратная дорога. Сразу добавил, что время до места назначения и перемены у войск могут