Пульс Империи. Цена милосердия - Илья Городчиков
— Вы назвали срок службы при раненых, — сказала Анна. — Дорога к ним и обратно тоже занимает время. В письме из госпиталя вы сможете назвать место, откуда отвечаете? Мне не хочется искать вас по разговорам людей, которые видели чужой обоз и решили, что он был вашим.
— Как только узнаю адрес для писем, передам его вам и вашему отцу, если вы позволите. В дороге буду писать с остановок, где есть надёжная почта. Обещать частоту писем не стану: отправление зависит от транспорта и поручений. Зато о задержках и неудачах расскажу без попытки сделать из каждого письма отчёт об успехах.
Анна посмотрела на воду под мостом. Её отец по-прежнему считал поездку опасным предприятием человека, у которого уже есть долги и дом, требующий ежедневной работы. Она говорила с ним о раненых и о моей подготовке, однако этот разговор каждый раз продолжался без меня.
— Я могу объяснить отцу, ради чего вы едете, — сказала она. — Он выслушивает и снова спрашивает, зачем вам рисковать тем, что уже устроено здесь. Потом я остаюсь с этим спором одна. Письма помогут понять, как вы живёте в дороге, даже если отец не изменит своего мнения.
Меня задело, что она произнесла слово «одна» без упрёка. В предыдущие недели мы обсуждали её пьесу, моего Ларионова и придворные слухи. Разлука превращала знакомство в выбор, которого ни один из нас ещё не сделал вслух.
Я хотел сказать, что вернусь к зиме при любом распоряжении командования. Срок был важен и по другой причине: в моём знании будущего декабрь уже стоял страшной чертой. Елизавета Петровна болела, а вокруг её наследника собирались люди, от которых зависела судьба многих прежних обещаний. Я не мог объяснить Анне этот счёт дней. Даже без него дорога к войскам оставалась дорогой, на которой моего желания вернуться недостаточно для гарантии.
— Когда раньше я уезжал из одного места, мне казалось, что там всё останется прежним до моего письма, — сказал я. — Здесь это давно перестало работать. Лечебница будет жить с Лебедевым, ваша пьеса пойдёт к издателю, а вы сами решите, что ставить на первом листе. Я хочу вернуться и узнать обо всём от вас. Вашего имени в моей тетради нет, и от этого ожидание только сильнее.
Она остановилась. Я слышал, что последние слова получились неловкими, и всё же не собирался прятать их за очередным разговором о повозке. Анна спросила, долго ли я подбирал эту фразу. Дольше, чем составлял некоторые распоряжения, признался я. Она рассердилась: о своей привязанности я заговорил только тогда, когда мы уже обсуждали, сколько недель меня не будет, хотя повод говорить появился задолго до приказа.
— Я ждала каждой встречи с вами и боялась, что однажды получу вместо неё записку от Августа, — сказала она. — Сегодня вы пришли вовремя, слушали меня и сами заговорили о возвращении. Мне это дорого. Обидно лишь, что для такой ясности вам понадобилась дорога к войскам.
Она имела право на раздражение. Я вспомнил, как обещал читать рукопись и потом уходил к очередному пациенту без весточки. Сегодня отказал человеку со старой болью, потому что записал вечер заранее и заставил себя исполнить запись. Победа была скромной. Анна не просила изменить жизнь за один день, ей нужно было знать, есть ли в этой жизни место, которое я собираюсь беречь сознательно. На этот вопрос я уже мог ответить без оговорок о будущем расписании.
— Вы мне дороги, Анна, — сказал я. — Мне хочется видеть вас чаще, чем позволяют мои привычки. Если бы речь шла только о пьесе, я давно передал бы замечания письмом. Я вернусь к разговору о нас после поездки и прежде сообщу вам всё, что узнаю о дороге. Ждать от вас обещания на месяцы вперёд было бы несправедливо.
— О безопасности тоже не обещайте, — ответила она. — Вы едете к людям, которых ранили, и будете решать многое в усталости. Пишите, когда удастся, даже если занятия сорвутся или местный врач встретит вас без радости. Я предпочту письмо с правдивой задержкой красивой истории, за которой вы скрываете трудности.
Мы пошли обратно медленно. Она рассказала, что обычно рвёт черновик письма после третьего исправления и собирается отучиться от этого до моего отъезда. Я признался, что мои ответы с дороги вряд ли будут хорошо написаны.
Она велела оставлять в них хотя бы даты и место отправления, чтобы позднее можно было сложить листы по порядку. В этой просьбе слышалась надежда получить больше одного письма. Я согласился и подумал, что ещё месяц назад счёл бы подобные подробности ненужной бухгалтерией чувств.
У садовой ограды Мария Павловна остановилась возле кареты, оставив нам несколько шагов. Анна задержалась, чтобы закрыть книжку кожаным ремешком, пальцы у неё не сразу справились с застёжкой. Я взял её руку и спросил, верно ли понял сказанное у моста. Она посмотрела на спутницу, затем на меня. Ответила, что устала прятать под разговором о переводе желание увидеть меня снова, и сама шагнула ближе.
Поцелуй длился недолго. Я успел почувствовать, как её пальцы сомкнулись на моих, а затем она отступила, оглядываясь на дорогу. Мария Павловна стояла лицом к карете и по-прежнему видела нас боковым зрением. Анна попыталась вернуться к разговору об издателе, сбилась на середине фразы и засмеялась тихо, почти сердито на себя. Я тоже не сразу нашёл слова. Теперь рукопись уже не могла служить единственным объяснением каждой нашей встречи.
— Отец всё ещё задаёт вопросы о вашем прошлом, — сказала она, поправив перчатку. — Сегодня я не собираюсь требовать ответов при карете. Но после возвращения придётся обсудить, что мы намерены делать дальше. Мне нужен разговор, в котором и вы, и он услышите одни и те же намерения.
— Поговорим с ним вместе, когда вернусь и смогу назвать своё намерение открыто, — ответил я. — Мне самому предстоит решить, как рассказать о прошлом больше, чем удалось сегодня. Ваше согласие на встречу не означает, что вы обязаны принять все мои тайны и привычки заранее. Пока прошу разрешения писать вам и видеться до отъезда.
Анна согласилась. Мария Павловна позвала нас: кучер закончил поправлять упряжь. Я подал Анне руку у ступеньки и получил обещание показать окончательную сцену после сокращений, даже если она успеет передать её издателю раньше нашей