Я стану лордом! - Иннокентий

— Был, — сказала она. — Я же говорила — не ходи.

— Был.

— И что там?

— Письмо.

Агата не переспросила. Она затянулась, и угли в трубке вспыхнули, осветив снизу её худое лицо.

— Агата, — сказал он. — Кто такой Иней?

Трубка застыла у её губ.

Она смотрела на него долго. Потом медленно вынула трубку изо рта и положила на колени.

— Откуда ты это слово взял?

— Старый сказал.

— Старый, — повторила она. — Сам? Тебе?

— Сам. Мне.

Агата отвернулась к огню. Сидела так, прямо, неподвижно, долго, и он уже решил, что ответа не будет.

— Тогда ты уже мёртвый, Вит, — сказала она в огонь. — Просто ещё не знаешь.

— Это я уже слышал.

— От кого?

— От себя. Когда очнулся.

Она не засмеялась. Она взяла трубку, выколотила её о край очага, медленно, тщательно, и стала набивать заново.

— Иди, — сказала она. — Иди, куда шёл. Утром поговорим. Или не поговорим.

Он вышел. Поднялся из подвалов на воздух — сначала во двор, потом, по узкой лестнице, на галерею у часовни. Ночь была ясная, тихая, и Метла висела над перевалом, огромная, раздвоенная, такая яркая, что от неё на камнях лежали тени.

Метла. Семьдесят шесть лет. Сталинград. Старший лейтенант Головин.

Шатилов попробовал представить его. Не получилось. Он видел только буквы, процарапанные гвоздём, глубоко, упрямо, — так пишет человек, который не знает, прочтёт ли это кто-нибудь, и всё равно пишет. Сорок второй год. Значит, этот Головин умер под Сталинградом. Где-нибудь в развалинах, у Волги, в снегу. Умер — и проснулся здесь, в этой яме, в теле умирающего принца. И нацарапал на стене письмо тому, кто придёт следом.

Ты такой же, как я.

А потом вышел отсюда и стал королём. А потом начал устраивать голод, как сказал сейчас старик, и его выбросили в окно.

Не верь окнам.

Шатилов не знал, что это значит. Он думал об этом, и думал о строчках, которые висели у него на краю зрения с первой минуты в этом мире. Он ещё ни разу не называл их про себя окнами. А сейчас назвал — и ему стало не по себе.

Он стоял у часовни и смотрел на её башенку. Узкое окно было тёмным.

Колокол в часовне давно не звонил, но в замке и без него знали время: по смене караулов. Смена была в полночь. Вспышки, которые он видел уже три ночи подряд, всегда шли через четверть часа после смены. Три вспышки. Ответный огонёк из лагеря. И тишина.

Он поднялся по винтовой лестнице башенки. Ступени были узкие, стёртые, и он шёл по ним бесшумно, ставя ногу на край, — Ловкость десять, оказывается, и для этого годилась. Наверху была крохотная площадка под колоколом. Дверца на площадку была приоткрыта. Из щели не шло ни звука.

Он ждал.

Внизу сменился караул. Он слышал, как перекликаются часовые, как топают сапоги по галерее. Потом стало тихо. Он считал.

Двести секунд. Четыреста. Шестьсот.

На площадке кто-то вздохнул.

Тихо, коротко, по-девичьи. Потом звякнуло железо, тихо скрипнула заслонка. И в узком окне, над головой Шатилова, полыхнуло жёлтым.

Раз.

Он толкнул дверцу и шагнул на площадку.

Девчонка у окна обернулась и выронила фонарь. Фонарь покатился по доскам, заслонка распахнулась, и свет заплясал по колоколу, по стенам, по её лицу. Лицо было совсем молодое, круглое, перепуганное до белизны. Он узнал её. Служанка. Та, которая выносила ключ от третьего замка кладовой и сразу уносила обратно.

[Анализ. Угроза: нет.]

Она не кричала. Она просто стояла, прижавшись спиной к раме окна, и смотрела на него, и губы у неё тряслись.

Шатилов поднял фонарь. Закрыл заслонку. Поставил на пол.

— Кому? — спросил он.

Девчонка помотала головой.

— Кому сигналишь? Ружичу?

Она помотала ещё раз и вдруг заплакала. Беззвучно, крупными слезами, не вытирая их.

— Я ничего… я не знаю, кому… я только… три раза, и всё… а потом записку вниз, на верёвке… а там кто-то берёт… я не знаю кто…

— Кто велел?

Девчонка всхлипнула и посмотрела на него так, будто он спрашивал о чём-то совершенно очевидном. О том, о чём в замке все давно знают.

— Пани велела, — прошептала она.

Дорота молилась.

Часовня была пустая, холодная, серая в рассветном свете из высоких окон. На алтаре — каменный круг с точкой посередине, тёмный от старости. Перед алтарём на коленях стояла женщина в чёрном. Очень прямая. Ключи лежали рядом с ней на полу — она сняла их, чтобы не звенели.

Шатилов вошёл тихо и закрыл за собой дверь. Засов задвинул тоже. Звук засова прошёл по часовне, как выстрел.

Дорота не обернулась.

— Я знаю, кто ты, — сказала она алтарю. — Ты бастард, который всю ночь ходит по замку, как вор. Что тебе надо в доме Звезды на рассвете?

— Поговорить.

— Говори.

Он подошёл и сел на скамью в первом ряду, в трёх шагах от неё. Достал из-за пазухи листок, сложенный вдвое. Положил рядом на скамью.

— Бара у меня, — сказал он. — В моей каморке. Сидит, плачет. Никто не знает. Пока.

Дорота молчала. Пальцы, сложенные перед грудью, не дрогнули.

— Вот это было у неё в фонаре, — сказал он. — Под заслонкой. Записка. Она должна была спустить её на верёвке из окна башенки. Там внизу, под скалой, кто-то ждёт. Каждую ночь.

— И что там написано?

— Вы знаете, что там написано. Вы писали.

Тогда она повернулась.

Лицо у неё было белое, ровное, без единой слезинки. Только глаза были красные — не от слёз, от бессонницы. Она смотрела на него так, как смотрела всегда: как на пустое место. Но теперь пустое место сидело перед ней и держало в руке её записку.

— Прочти, — сказала она. — Вслух. Раз ты такой грамотный.

Шатилов развернул листок.

— «Пайки по трети. Зерна на двадцать дней, ключник врёт мужу. В северной башне после подкопа людей нет. Муж не спит, не ест, нога гниёт. Он не сдастся. Я сдам вам замок, если вернёте сына живым. Помогите мне».

Он сложил листок.

— Нога гниёт? — спросил он.

— Гниёт. Он никому не показывает. Даже твоей матери. — Она сказала «твоей матери» с таким выражением, будто это было бранное слово. — Он умрёт к зиме. Может, раньше. И что тогда? Збынек у Ружича. Ярек — ребёнок. А в замке — ты. Ты, который выгоняет детей и жрёт печень. Ты, которому граф пишет письма. Ты думаешь, я не