Я стану лордом! - Иннокентий
[Присяга принята.]
[Тонда. Конюх.]
[Отряд: 9.]
И ниже, новое:
[Доступно: Глаза.]
[Радиус: 300 м. Носитель видит глазами присягнувшего. Длительность: несколько секунд. Нагрузка: высокая.]
Шатилов перечитал. Потом ещё раз.
— Ты чего опять так смотришь? — спросил Тонда, зажимая ладонь. — Как Ржига тогда говорил — будто призрака увидал.
— Тонда, — сказал Шатилов. — Ты можешь сегодня ночью ещё раз залезть в лаз? Только не до завала. Дальше. Если пролезешь.
* * *
За завалом лаз шёл свободно. Он шёл вниз, круто, по скале, и в одном месте превращался в природную трещину — узкую, высокую, по которой можно было спускаться, упираясь спиной и ногами. А в конце трещины был свет. Ночной, бледный, звёздный. И был шум реки.
Шатилов ждал в лазе, за завалом. Дальше он не пролезал — трещина была для него узка в плечах. А Тонда пролез.
— Я на скале! — донёсся снизу его шёпот, глухой, через камень. — Тут кусты! Река внизу! Левый, тут обрыв, тут…
— Тихо. Сядь в кусты. Смотри на лагерь. Ничего не делай. Просто смотри.
— Куда смотреть?
— Куда хочешь. На лагерь.
Шатилов закрыл глаза.
Он не знал, как это делается. Строчка сказала: «Носитель видит глазами присягнувшего». Как — не сказала. Он сосредоточился на точке Тонды на карте, маленькой, тёплой, где-то внизу и левее, — и потянулся к ней. Не рукой, не мыслью. Чем-то третьим.
Его ударило.
Это было как упасть с высоты в ледяную воду. Голова взорвалась болью. В уши хлынул шум реки — громкий, ревущий, совсем не тот, что он слышал через камень. И он увидел.
Ночь. Звёзды. Метла над горами, огромная. Внизу — река, чёрная, в белых бурунах. А на том берегу и ниже по склону — лагерь. Весь. Не так, как со стены, сверху и издалека, а сбоку, с уровня земли, в упор.
Ряды шатров. Костры. Часовые у коновязей. Большой бело-красный шатёр в центре, с розой на флаге. А за ним, совсем близко к реке, — длинный навес, под которым горели очаги, и висели на крюках туши, и стояли котлы, и сновали люди в белых фартуках. Кухня. Чуть дальше — возы. Много возов, составленных квадратом, накрытых рогожей, и под рогожей — мешки. Зерно. У возов — всего двое часовых, и оба сидят у костра.
Рядом с большим шатром — шатёр поменьше, зелёный. У входа горит фонарь. На растяжке висит женская охотничья куртка.
А совсем у реки, у самой воды, за кухней, стоит отдельная палатка, низкая, с часовыми по углам. Четверо часовых — больше, чем у зерна. Перед палаткой на земле стоит окованный железом сундук.
[Связь: Тонда. Нагрузка: критическая.]
Его вышвырнуло обратно.
Он лежал в лазе, лицом в землю, и не понимал, где он. В голове гудело так, как гудит колокол после удара. По губам текло тёплое и солёное. Он вытер нос рукавом — рукав стал чёрным в темноте. Кровь.
[Состояние: перегрузка. Носовое кровотечение.]
— Сам вижу, — прошептал он.
Секунд восемь. Может, десять. Больше не выдержал бы.
Но он видел. Кухня. Возы. Зелёный шатёр. Сундук у реки. И ни одного часового там, где у реки под скалой проходила тропа — та самая, по которой, видимо, Тонда и лазил к Ружичу наверх.
* * *
— Кому не платят, Тонда? Повтори ещё раз. Медленно.
Тонда сидел на полу в каморке, завернувшись в одеяло, и стучал зубами: он вымок до нитки, пробираясь вдоль реки. Он вернулся под утро, перед самым рассветом, весь в глине, с исцарапанными руками, и был очень доволен собой.
— Пёстрым, — сказал он. — Ну, этим, в полосатом. Наёмникам. Они у реки сидят, у них свой край лагеря, и там палатки ихние, и костры свои. И они там ругались. Я в кустах лежал, близко, вот как до тебя. Ругались не по-нашему, но один был ихний главный, он по-нашему умеет, и он с каким-то ружичевым человеком орал. Ружичев был в шёлковом, с пером, толстый. А ихний главный — здоровый такой, лысый, с серьгой. И от него чесноком пёрло — я в кустах учуял, а он от меня шагах в двадцати стоял.
— Что он говорил?
— Говорил, что третью неделю не плачено. Что если до новолуния не заплатят, он своих уведёт, и пусть граф сам на стены лезет. А ружичев говорил — серебро есть, серебро в сундуке, граф не жмётся, просто ждёт обоза из Ружице. А главный говорил — видел я ваш сундук, его четверо стерегут, а моих людей стерегут вши. — Тонда засмеялся, стуча зубами. — А потом ружичев сказал, что граф платит за взятые стены, а не за сидение под ними. А главный плюнул ему под ноги. И сказал — меня, говорит, зовут Отто Чеснок, и Отто Чеснок двадцать лет воюет за деньги, а не за стихи.
Шатилов слушал и смотрел в стену.
Наёмники без денег. Сундук с серебром у реки, под четырьмя часовыми. Кухня, без которой граф, судя по письмам, жить не может. Возы с зерном, накрытые рогожей. Ленка в зелёном шатре. И тропа под скалой, которую никто не стережёт.
И письма, которые теперь будет писать Дорота.
— Тонда, — сказал он. — Ты молодец.
Тонда расплылся в щербатой улыбке.
— Чего, правда?
— Правда. Иди спать. И рот на замок. Про лаз, про реку, про наёмников. Ни Ржиге, никому.
— А Ржиге-то почему?
— Потому что Ржига тридцать лет служит Старому, а Старый будет спрашивать. Пусть Ржига ему честно скажет, что не знает.
Тонда подумал и кивнул. Такая логика была ему понятна.
* * *
Вечером он пошёл к хозяину.
Хозяин лежал у себя, в комнате над залом. Лежал, а не сидел, — Шатилов увидел это впервые. Правая нога, вытянутая на лавке, была замотана тряпками до самого бедра, и от тряпок шёл запах. Сладковатый, тяжёлый. Шатилов знал этот запах. Он слышал его в госпиталях.
Нога гниёт, сказала Дорота.
Хозяин увидел, куда он смотрит, и прикрыл ногу плащом.
— Говори, — сказал он.
— В ночь на четверг, — сказал Шатилов, — Ружич пойдёт на штурм. С юга. Через калитку под нужной башней, по речной тропе. Человек двести, может,