Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский
— Автобусы забираю все, — сказал я. — Шестьсот машин, это пересортировка, лёгких больных развожу из перегруженных точек по профильным, схему дам через два часа. Рефрижераторы давайте тоже сюда, все двенадцать, и не прячьте, я в первой же сводке напишу городу, сколько их и зачем, у нас теперь пункт первый. Добровольцев делю на чистые работы и погрузку, заключения оформит моя служба за сутки, форму упростим до одного листа. Теперь очаги, смотрите. Грач!
Грач возник у стола со своей картой, развернул её поверх штабной, и следующие несколько минут над картой работали три карандаша, мой вёл медицинские потоки, карандаш Державина ставил против них депо, базы и развязки, а карандаш Грача успевал за обоими, пересчитывая плечи подвоза в минуты.
Мы говорили втроём короткими обрубками, «отсюда двадцать машин», «этот мост закрыт, идём через набережную», «здесь склад, здесь ночная погрузка», и посторонний не понял бы в этом разговоре ничего, а нам троим было понятно всё.
Я поднял голову, случайно, и поймал взгляд Императора. Он стоял поодаль, не вмешиваясь, смотрел, как хирург, мэр и человек-калькулятор расписывают в четыре руки логистику столицы, и на моих глазах сделал длинный, тяжёлый выдох. Система поехала.
Следующие двенадцать часов я оперировал городом, и город оказался пациентом, которого можно оперировать, если знаешь, где у него сосуды.
Первым делом мы перерезали главный порочный поток: «везти в ближайшую больницу». Ближайшая больница девятые сутки означала переполненный приёмник, очередь машин и пациента с кровотечением в коридоре пульмонологии. С полудня скорые и автобусы Державина повезли людей по почерку болезни, лёгочных в перепрофилированные спортивные комплексы, куда мы стянули аппараты вентиляции со всего города и половину военного округа, кровяных в две клиники при станции переливания, где Зиновьева ещё утром пересчитала запасы плазмы, неврологию в институт на юге с его дыхательными залами, почечных в три точки, куда свезли, реквизировав без разговоров, каждый аппарат диализа столицы, включая ведомственные.
Вертикаль я собирал по ночным тетрадям. В третьем госпитале сидел начмед по фамилии Клюев, который неделю писал наверх о нехватке антикоагулянтов, грамотно, с расчётами, и неделю его письма подшивали в папку «к сведению».
В полдень я позвонил ему лично. Судя по паузе в трубке, звонку от Разумовского он поверил со второй попытки и задал один вопрос: «Что можно?» Можно, ответил я, всё, что спасает, со складов южного округа забирайте своей властью, бумага одна, моя подпись, отчёт по факту. К вечеру его госпиталь первым в городе вышел на полное покрытие по гепаринам, и я поставил фамилию Клюева первой в список новой вертикали.
Второй в списке встала санитарный лекарь восточного округа Меркушева, немолодая, с голосом учительницы, все девять суток она вела свою собственную, параллельную официальной, картотеку случаев по домам и подъездам, вела от руки, дома, по вечерам, потому что «казённой цифре перестала верить на третий день».
Её картотека закрыла Грачу три дыры в восточном кластере за один час, и когда я ей об этом сказал, она помолчала и ответила, что ей за эти девять суток впервые не стыдно. Таких фамилий к ночи набралось тридцать четыре.
Отдельной строкой этого дня прошла реквизиция личного аппарата диализа из закрытой клиники для очень непростых людей. Очень непростые люди пережили её молча, а Фырк, присутствовавший при телефонном разговоре, высказался за всех:
— Красиво излагаешь, двуногий. «Именем Государя, во имя выживаемости». Надо запомнить.
Список Грача, тот самый, ночной, с подчеркнутым кислородом, превратился в маршрутный лист, недовезённое четырех суток догоняло свои адреса армейскими бортами и машинами мэрии, и Лена, севшая на узел связи новой вертикали, держала в голове все тридцать четыре фамилии, соединяя землю со штабом без единой бумажки между ними.
К ней в помощь я забрал двух связисток, и всё равно к вечеру она говорила уже слегка севшим голосом, а порядка в её журнале меньше не становилось.
В шестнадцать ноль-ноль мы с Державиным выпустили первое совместное сообщение для города. Я настоял на цифрах без грима, столько-то заболевших, столько-то умерших, вот честная кривая, вот что мы делаем, вот чего мы не знаем.
Дальше шли простые инструкции, какие районы куда обращаются, что делать при первых симптомах, куда не ехать. Заканчивалось сообщение абзацем, который я переписывал трижды и оставил в итоге почти голым: «Мы не знаем пока, что это за болезнь. Мы знаем, как выигрывать у неё время, и выигрываем его с сегодняшнего дня по всему городу. Всё, что узнаем, будем сообщать вам в тот же день. Это обещание».
Державин, читая мой черновик, крякнул на абзаце со смертностью, посмотрел на меня, спросил: «Уверены?» — и, не дождавшись ответа, дописал внизу от руки телефоны городских служб.
А потом случилось событие, которого не заметил никто, кроме нас с Грачом, в журнале Лены впервые сошлись время заявки и время машины. Реанимация седьмой больницы запросила кислород в шестнадцать десять, борт встал под разгрузку в девятнадцать сорок, и между этими цифрами не было ни одной визы. Девять суток город умирал в том числе от того, что эти две строчки не встречались. Теперь встретились. Я отметил это в сводке одной строкой, без восклицательных знаков, но руку с листа убирал медленно.
Вечером, в кабинете, случился первый за московские дни разговор, который можно было вести сидя.
Державин пришёл с докладом по городу после оглашения честной статистики, сел напротив, положил блокнот и некоторое время молчал, что для него, как я уже понял, означало высшую степень озадаченности.
— Паники нет, — сказал он. — Я ждал панику, Илья Григорьевич, я к ней готовился, у меня были расписаны усиления на хлебных точках и у вокзалов. Не понадобилось. Очереди у больниц не выросли, наоборот, лишние разъехались по вашей маршрутке, остались те, кому надо. Звонков в службы стало больше, истерики в звонках меньше, люди спрашивают по делу, куда, когда, что привезти. Два владельца аптечных складов сами открыли резервы антисептиков, без реквизиции, позвонили и открыли. На погрузку записалось за вечер ещё шестьсот человек. И вот ещё, не знаю, в какую графу писать, на двух блокпостах жители стали носить солдатам домашнюю еду. Комендант брать запретил, так они оставляют на бетонных блоках и уходят. Солдаты стоят рядом с пирогами и не знают, что делать, устав молчит, — он побарабанил пальцами по блокноту. — Гильдейские мне девять суток пели, что народ правды не выдержит,