Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

— Как лекарь и объясню, — я отставил чай. — Людям страшна не сама болезнь, Пётр Аркадьевич. Страшна неизвестность плюс понимание, что тебе врут, организм чует враньё раньше головы, на этом стоит вся моя профессия. Пациент, которому сказали правду и дали ясный план, мобилизуется и лечится. Пациент, которому улыбаются и прячут анализы, ломается от одного шороха за дверью. Город устроен так же, только коек больше. С ним заговорили как со взрослым, и он ответил как взрослый.

Державин коротко записал что-то в блокнот.

Когда он ушёл, я посмотрел на часы, на телефон закрытой связи, и решил, что диктатор медицинского контура может позволить себе несколько минут личного времени.

Канал до Мурома дали со второго запроса, и после двух суток механических голосов я услышал живой.

— Разумовская слушает, — сказала Ника. — Если это опять проверка связи, то передайте вашему магистру, что я его укушу.

— Это не проверка связи.

Пауза на том конце вышла короткая, в один вдох, и голос, которым она заговорила дальше, был уже другой, домашний, из нашей кухни:

— Ну наконец-то. Здравствуй, главный лекарь столицы. Тут такое дело, у нас все ходят на цыпочках и разговаривают со мной, как с миной. Один Шаповалов нормальный, мы с ним играем в нарды, я проигрываю четвёртый вечер подряд. Он жульничает, но я не могу поймать как.

— Он тридцать лет жульничает, его весь Муром поймать не может. Как ты?

— Скучно, тошнит по утрам и хочется солёных помидоров, а мне их не дают, говорят, отёки. — Она фыркнула. — По медицинской части всё хорошо, анализы образцовые, наш жилец растёт и уже, по-моему, командует мной изнутри, потому что вчера я час хотела селёдку, а я её ненавижу. Про тебя ничего не спрашиваю, потому что ты всё равно соврёшь, что всё в порядке.

— Всё в по…

— Вот, — сказала она с удовлетворением. — Врёшь ты так же, как готовишь, с душой, но несъедобно. Ладно. Я не спрашиваю, ты не врёшь, такой у нас договор. Скажи мне одно, ты ешь и спишь?

— Ем. Сплю, — первое было правдой наполовину, второе на четверть, и она, судя по паузе, взвесила обе доли с точностью до грамма, но вслух ничего не сказала, и за это я ее любил.

— Тогда работай, лекарь, — голос у неё потеплел до того градуса, от которого у меня всегда что-то расправлялось под рёбрами. — Мы тут в крепости, с нардами и охраной, у нас всё смешно и скучно. Вылечи их там всех и приезжай. Селёдку можешь не везти.

Я положил трубку и некоторое время сидел, глядя на аппарат, и Фырк, объявившийся на столе, посмотрел на моё лицо и вынес диагноз:

— Ага. Живой, оказывается. А то я уже думал, тебя подменили на говорящую сводку.

Идиллия продержалась до утра, и сломал её тихий шелест бумаги.

Началось с мелочей. Накладная на кислород по восточному направлению, которую вчера оформляли за час, сегодня оформлялась пять, на складе «сверяли печати с образцами».

Колонна с лёгочными больными простояла сорок минут на выезде, сопровождающий санитарный инспектор потребовал «уточнения маршрута в надзорном ведомстве», и ведомство уточняло маршрут, состоящий из двух улиц.

Другая лаборатория отказалась принять четыреста проб, пробы приехали без формы ноль сорок два, каковая форма, как выяснилось, последний раз печаталась до эпидемии и на складах бланков отсутствует.

Каждый исполнитель при этом был безупречно вежлив, ссылался на действующий регламент и выражал полную готовность помочь, как только будут соблюдены установленные требования.

По одному вроде было все правильно, а вместе выглядело как совершеннейший саботаж.

Грач увидел его первым, к десяти утра, когда сбоев накопилось на два десятка. Он вынес в зал свою карту, теперь уже третью по счёту, и стал ставить на неё флажки, красный на каждую задержку, с временем и предлогом. К полудню я подошёл посмотреть.

Флажки не рассыпались по городу случайной сыпью, как рассыпалась бы обычная некомпетентность. Они стояли гнёздами, и гнёзда сидели на артериях, узел снабжения восточного сектора, где смертность самая злая.

Лабораторная цепочка севера, через которую шла верификация всех наших серий. Диспетчерская санитарного транспорта, сердце маршрутизации. Три точки из трёх были несущими, и бил по ним кто-то, кто знал, какие несущие.

— Вероятность случайного распределения ничтожна, я посчитал, — сказал Грач, ставя двадцать первый флажок. — Это управляемый процесс. Исполнители в узлах разные, ведомства разные, предлоги тоже, синхронизация по времени присутствует. Сегодня в семь утра три узла начали буксовать в пределах одного получаса.

Итальянская забастовка, вспомнил я слово из прошлой жизни. Саботаж по правилам, никто не отказывается, все исполняют и всё стоит.

Снять по моей декларации можно исполнителя, а исполнитель разведёт руками и покажет регламент, и на его место сядет такой же, узел пробуксует ещё сутки на пересменке.

Против этого оружия мой третий пункт был бессилен.

Серебряный пришёл в час дня, без звонка, со своей половиной, как договаривались, и по его лицу я понял, что половина вышла тяжелее, чем он рассчитывал.

— Маршруты правок восстановлены полностью, — он положил на стол тонкую папку. — Сводки переписывались на этапе сведения, в двух местах, руками троих исполнителей среднего звена. Все трое дали показания в первый же час, на перегонки. И все трое, Илья Григорьевич, показывают одно, указания приходили в устной форме, со ссылкой на решения, которых мы не находим ни в одном протоколе. Вельский и его профессора подписывали готовое. Они виновны в том, что не проверили и покрыли, это статья, но они не авторы. Автор сидел ниже и глубже, в среднем эшелоне, там, где бумаги живут своей жизнью и где никто не помнит фамилий.

— А теперь ещё и дирижирует, — я кивнул на карту с флажками.

Серебряный подошёл, посмотрел на гнёзда, и жилка на его щеке, под дозревающей гематомой, дёрнулась дважды.

— Почерк отмечаете? — спросил он тихо. — Ложь строилась грамотно, тренд сохранён, баланс сведён, глубина занижения дозирована. Саботаж строится грамотно. Так работают люди, которых этому учили не в министерстве.

— Копайте, — сказал я. — Это ваша работа, Игнатий, и я в неё не лезу. Некогда, у меня люди на вентиляции, и каждый час этих игр стоит коек. Саботаж я буду душить, где буксует ведомство, повезут военные борта и люди Державина, где стоит лаборатория, развернём полевую. Найдите мне того кто дирижирует всем этим.

— Найду, — сказал Серебряный, и слово это прозвучало железной клятвой.

Обходные контуры мы обкатали в тот же день,