Хранитель Замка. Том 2 - Виктор Молотов

За корпусом тянулся прогулочный парк, огороженный сеткой. Старые липы, дорожки, лавочки.

— Мрачная тут атмосферка, — Альбина поёжилась и застегнула куртку до горла.

— Мрачнее, чем в замке с призраками?

— Ещё бы. Там все в своём уме. Хоть и после смерти.

Внутри пахло хлоркой и столовой. Стены выкрашены в два цвета, зелёный низ, белый верх, и краска эта не менялась, судя по слою, со времён Генриха Карловича.

В регистратуре перед нами стояла женщина с авоськой, полной яблок, и вполголоса выясняла, можно ли передать сыну домашнее. Альбина тем временем нашла на стенде расписание, изучила его и переписала в блокнот целиком, вместе с часами прогулок.

Нас выслушали и вызвали врача. Тот спустился через пять минут: немолодой, усталый, с папкой под мышкой.

— К Краеву? Семёну Игнатьевичу? — Он глянул в папку. — А вы ему кто?

— С его прошлой работы, — сказал я. — Хотели навестить. Узнали, что он здесь только на днях.

— С работы, значит. — Врач полистал карту. — Что ж, у него лёгкие галлюцинации, обострение шизофрении, но сейчас состояние стабильное. Навестить можно, только без волнующих тем. Идёмте.

Мы отправились за ним.

— И вот ещё что, — врач приостановился у лестницы. — Про замок при нём не упоминайте. При поступлении он только про замок и твердил, потом перестал. Вы же с той самой работы? Вот про неё аккуратнее. Общими словами.

— Учтём, — сказал я.

Коридор, лестница, ещё коридор.

Палата оказалась на двоих, вторая койка пустовала.

Краев сидел у окна. Окно выходило в парк, на липы и сетку, и стул был развёрнут к этому окну.

На тумбочке не лежало ничего. Ни книги, ни фотографии. За четыре месяца человек не обзавёлся здесь ни одним предметом, и это сказало мне о его планах больше, чем скажет любой диагноз: он тут не жил. Он тут пережидал.

Старик, лет за семьдесят, худой, седой до желтизны, в застиранном халате. Я первым делом отметил руки: крупные, в старых шрамах и несводимых мозолях, руки человека, который всю жизнь чинил, копал и таскал. Хозяйственные. По ним я поверил в смотрителя раньше, чем в диагноз.

— Семён Игнатьевич, к вам посетители, — сказал врач.

Старик обернулся.

Сначала он смотрел спокойно. Скользнул по врачу, по Альбине, даже привстал со стула, по стариковской привычке вставать при посторонних.

Потом он увидел меня, вышедшего из-за спины врача, и лицо его смялось.

— Нет… — Он вжался в спинку стула. — Нет! Они здесь! Они меня окружают!

— Семён Игнатьевич… — врач попытался его успокоить.

— Спасите! — Голос сорвался на фальцет. — Их много! Много!

Он рванулся с места. Стул опрокинулся, кружка слетела с тумбочки и покатилась по линолеуму, гремя дужкой на весь этаж. Старик перебрался на койку с прытью, которой я от его лет не ожидал, натянул одеяло на голову и затих.

Из-под одеяла доносилось сдавленное «много их, много». Одеяло мелко тряслось.

Альбина шагнула было к койке, подняв ладони, и врач остановил её движением руки.

Альбина отшатнулась к стене. В дверях уже стоял санитар.

— Так, — врач взял нас обоих за локти мягко и непреклонно. — Видимо, новый приступ. Не в этот раз, уважаемые. Выйдем.

Нас вывели в коридор. Врач развёл руками:

— Вы уж извините. К нему за четыре месяца никто не приходил, отвык человек от людей.

— Совсем никто? — переспросила Альбина.

— Совсем. Он и поступил к нам сам, по собственному заявлению. Пришёл в приёмный покой и попросился сам. Такое, чтобы вы понимали, случается нечасто.

Нас проводили до выхода. Извинения, часы посещений, звоните заранее, чтобы узнать состояние больного. Дверь корпуса закрылась.

До машины мы дошли молча. У дверцы Альбина остановилась и садиться не стала.

— Странно, — сказала она, глядя на окна корпуса. — Приступ начался, только когда мы вошли.

— Я тоже это заметил.

Заметил и обдумал. Приступ стартовал слишком точно, по нашему появлению, секунда в секунду. Психи обычно не так реагируют, хотя я не то чтобы много о них знал.

Я просто такую манеру знал. На объектах так изображают бурную деятельность к приезду комиссии: громко, размашисто и строго до её отъезда.

И второе. Человек пришёл сюда сам, по собственному заявлению. Здоровые люди сами в такие места не идут. Напуганные вот просятся: за этим забором пропуска, санитары и статус, при котором любые твои слова спишут на диагноз.

Не больница это для него была. Убежище. А вот правдив ли мой вывод — это еще только предстояло выяснить.

А если правдив, то от кого он в этом убежище прятался?

— Надо найти другой способ с ним переговорить, — сказал я.

— Согласна, — Альбина прикусила губу, помялась и решилась: — Только… мне кажется, испугался он вас. Ну, то есть лично вас, Виктор Александрович. На меня он даже не смотрел.

Она предложила это просто, без задней мысли, чисто из наблюдательности. А у меня внутри что-то провернулось.

Прежний Виктор. Владелец этого тела. Я про его жизнь знал обрывки, и которые нравились мне всё меньше. Если старик боится не галлюцинаций, а именно его, значит, между ними что-то было.

И если Альбина раскопает это «что-то» без меня, ниточка может потянуться туда, куда ей нельзя: к тому, что нынешний Виктор и прежний — разные люди. Вот тогда будет по-настоящему худо.

— Давайте я одна попробую, — продолжала Альбина, воодушевляясь. — У них как раз прогулка по расписанию, через полчаса. Я в регистратуре стенд видела, там всё расписано. Вы сделайте вид, что уехали, а я потом подойду к проходной, и вы меня заберёте.

— Одна. К пациенту, который утром кричал и прятался под одеяло.

— Кричал он на вас! А я мелкая и безобидная, меня даже собаки не боятся. Ну Виктор Александрович. Пропуск до конца часа действует, я проверила.

Звучало очень логично.

— Хорошо, — сказал я. — Пробуй. Только без самодеятельности: разговор, ничего больше.

— Есть, без самодеятельности!

Альбина кивнула, поправила заколку и направилась обратно к проходной походкой человека, идущего исключительно по официальному делу. Получалось у неё убедительно ровно наполовину.

Я сел за руль и вывел машину за ворота, мимо