Небо наизнанку - Алексей Снегов

Месяц. Тридцать четыре дня войны. А казалось — целая жизнь.

Он закрыл глаза. Завтра будет новый бой. И новые потери. Но сегодня он ещё жив. И его пилоты — живы. А это значит, что война продолжается. И они в ней — пока побеждают.

Утром, ещё до подъёма, пришла сводка от разведки. Немцы начали форсирование Днепра. Танковые дивизии Гудериана двинулись к Шклову. Начинался новый этап войны. И сводная группа должна была встретить его в воздухе.

Глава 20. Лида

Война забирает людей. Но иногда она же их и даёт.

Подъём был ранним, но вылет отложили.

Сводка от разведки подтвердила: ночью немцы начали форсирование Днепра сразу в трёх местах — под Шкловом, Быховом и южнее, у деревни Борколабово. Танковые дивизии Гудериана, не дожидаясь полного сосредоточения, рвались к переправам. Наша пехота держала берег, но силы были неравны. Авиацию бросили на штурмовку плацдармов.

Скиф стоял у штаба, ожидая окончательного приказа. Утро было серым, ветреным. Низкие облака цеплялись за верхушки сосен, обещая дождь. Рядом прохаживался Зацепин, нервно постукивая пальцами по планшету. Лётчики ждали у машин, техники в последний раз проверяли моторы. От реки тянуло сыростью, смешанной с запахом гари — где-то на западе уже горели разбомблённые переправы.

Из штаба вышел Горелов, неся карту с пометками.

— Плацдарм у Борколабово — самый опасный. Туда переправляются танки. Задача: удар по переправе. Работаем двумя группами. Зацепин — ваша эскадрилья бьёт по понтонам. Степанов — ваша группа прикрывает и штурмует восточный берег, где уже накопилась техника. Вылет через час.

— Есть, — ответили оба.

Скиф развернулся к своим, но Горелов окликнул его:

— Степанов, задержись.

Скиф обернулся.

— В санчасть зайди. Там тебя ищут.

— Кто?

— Медсестра новая. Лида Акимова, кажется. Сказала, что у неё к тебе какое-то дело.

Скиф нахмурился. Медсестра? Он ни с кем из медперсонала близко не общался. Разве что в первый день, когда его, оглушённого, перевязывали после падения на Карпово. Но тогда там была другая — пожилая, уставшая женщина, которая бормотала что-то про «контузию».

— Зайду, — пообещал он.

--

Санчасть располагалась в бывшей сельской школе, в двух километрах от аэродрома. Одноэтажное кирпичное здание с выбитыми окнами, затянутыми брезентом. Рядом стояли санитарные полуторки, на носилках лежали раненые — те, кого не успели эвакуировать в тыл. Воздух был пропитан запахом карболки, крови и табачного дыма.

Скиф вошёл внутрь. В коридоре, заставленном койками, сновали санитарки. Где-то стонал раненый, в углу тихо плакал молодой боец. Пожилая медсестра, протиравшая инструменты, подняла голову:

— Вы к кому, товарищ старший лейтенант?

— Мне нужна Лида Акимова. Говорят, она меня искала.

— Лида? — женщина обернулась. — Лида, тут к тебе пришли!

Из дальней комнаты вышла девушка.

Она была молодой — лет двадцать, не больше. Светлые волосы выбивались из-под косынки, серые глаза смотрели серьёзно, но в уголках губ пряталась тень улыбки. Халат был великоват, рукава закатаны до локтей, на груди — пятно от йода. В руках она держала стопку бинтов.

— Вы — старший лейтенант Степанов? — спросила она.

— Так точно. А вы — Лида Акимова?

— Да. Я неделю как при штабе полка. Медсестра.

Она помолчала, словно подбирая слова.

— У меня к вам просьба. Вернее, не к вам лично. К вашему пилоту. Лейтенанту Куронену. Александру Куронену. Он из вашей группы.

Скиф напряг память. Куронен. Молодой пилот, прибыл с пополнением на прошлой неделе. Налёт — пятнадцать часов. Летал в паре с Орловым. Запомнился тем, что неплохо держал строй и не терялся на виражах. Высокий, светловолосый, с твёрдым подбородком и спокойным взглядом — такие обычно становятся хорошими лётчиками, если выживают в первых боях.

— Что с ним? — спросил он.

— Я не знаю. Он… он мой… — она запнулась, на щеках проступил румянец. — Мы знакомы. Ещё до войны. Из одного города. Он писал мне, когда узнал, что я здесь. А потом перестал. Три дня назад был вылет, и с тех пор — ничего.

Скиф вспомнил. Действительно, был вылет три дня назад — разведка боем под Шкловом. Тогда потеряли одну машину. Но пилот выпрыгнул. Или не выпрыгнул? Он не помнил точно. Слишком много было вылетов, слишком много потерь, чтобы удержать в памяти каждый эпизод.

— Я узнаю, — сказал он. — Куронен — из моего звена. Я выясню.

— Правда? — в её глазах мелькнула надежда. — Вы узнаете?

— Узнаю. И сразу сообщу вам.

— Спасибо! — она чуть не схватила его за руку, но сдержалась. — Я буду ждать.

Он вышел из санчасти и направился к штабу. На душе было странно. Эта девушка, её серые глаза, её тревога за своего Сашу — всё это задело что-то, что он давно старался не трогать. Что-то человеческое, живое, не связанное с тактикой, сводками и боевыми вылетами.

В штабе он поднял сводки. Куронен Александр. Младший лейтенант. Вылет 8 июля, разведка в районе Шклова. Сбит зенитным огнём. Парашют не наблюдался. Числится пропавшим без вести.

— Пропавшим, — повторил Скиф.

Он знал, что это значит. «Пропавший без вести» — это не «погибший». Это хуже. Это неизвестность, которая может длиться месяцами. А для тех, кто ждёт, — вечностью.

До вылета оставалось меньше часа. Он отложил сводку и пошёл к машинам.

--

Бой у Борколабово был тяжёлым, но быстрым.

Немцы успели навести понтонный мост ещё затемно и теперь перебрасывали на восточный берег танки и пехоту. Скиф вёл свою группу на высоте шестьсот метров. Внизу, в серой дымке, извивалась лента Днепра, расцвеченная вспышками разрывов.

— Седьмой, я — База. Видим цель. Понтонный мост в излучине. На восточном берегу — до батальона пехоты и до двадцати танков. Прикрытие — зенитки на обоих берегах и пара «мессеров» на высоте.

— Понял, База. Работаем.

Зацепин повёл эскадрилью на мост. Его машины посыпались вниз, поливая понтоны пулемётным огнём. Один пролёт задымился, но устоял. Зенитки открыли шквальный огонь, и небо расцветилось трассерами.

Скиф повёл группу на восточный берег.

— Работаем по танкам! Пары не разрывать!

Он спикировал на головной танк, поймал его в прицел и дал длинную очередь. Трассеры прошили моторный отсек, Pz.III задымил и встал,