Небо наизнанку - Алексей Снегов

Но «мессеры» уже были тут. Два звена — восемь машин — заходили со стороны солнца. Воронов связал их боем, но один «мессер» проскочил и сел на хвост Семёнову.

— Семёнов, сзади! — крикнул Скиф.

Семёнов рванул в вираж, но поздно — очередь прошила его крыло. «Ишачок» задымил.

— Прыгай!

Парашют раскрылся. Скиф проводил его взглядом: живой. Но «мессер» уже доворачивал на расстрел беззащитного парашютиста. Такого нельзя было допустить.

Скиф рванул ручку и пошёл в лобовую. Немец не ожидал — отвернул в последний момент, и очередь Скифа прошла по касательной, зацепив хвостовое оперение. «Мессер» задымил, вышел из боя. Семёнов приземлился где-то в лесу.

— Уходим! — скомандовал Зацепин. — Мост горит, задача выполнена!

Группа вышла из боя. Потери: два «Ишачка» сбиты, оба пилота выпрыгнули. Но и переправа была разрушена: понтоны горели, танки на восточном берегу стояли без хода, пехота залегла. Наступление на этом участке задержали как минимум на сутки.

Вернулись на базу к полудню, злые, уставшие, пропахшие порохом.

Скиф едва успел выбраться из кабины, как к нему подошёл Соколов с неизменной кружкой чая.

— Держите, товарищ старший лейтенант. Пока горячий.

— Спасибо.

— Там это… медсестра приходила. Спрашивала, когда вы вернётесь.

— Лида?

— Она самая. Я сказал, что к обеду будете. Она просила зайти.

Скиф кивнул. Он и сам собирался — обещал ведь.

--

В санчасти было тише, чем утром. Раненые, которых привезли за ночь, уже прооперировали, и теперь они спали под действием морфия. Лида сидела за столом в углу, заполняя бумаги. Увидев Скифа, она отложила ручку и встала.

— Вы вернулись.

— Вернулся. — Он опустился на табурет напротив, снял шлемофон, провёл ладонью по волосам. — Был в штабе. Поднял сводки.

— И? — она подалась вперёд, в глазах — тревога.

Скиф помедлил. Он знал, что сейчас скажет ей то, что она боится услышать, но что всё же лучше, чем полная неизвестность.

— Куронен Александр. Вылет 8 июля, разведка в районе Шклова. Сбит зенитным огнём. Парашют не наблюдался.

Лида замерла. Он видел, как побелели её пальцы, сжавшие край стола.

— Это значит…

— Это значит, что он пропал без вести. Не погиб. Просто не вернулся.

— Парашют не наблюдался, — тихо повторила она. — Но это же не значит, что он не выпрыгнул?

— Не значит. Мог выпрыгнуть ниже, могли не заметить. Мог сесть на лес, а оттуда выбираться к своим. Война знает сотни случаев, когда пилоты возвращались через неделю, через две. Я сам видел.

Он говорил правду. Сорокин вот вернулся. Кравченко выбирался из-под Орши. Лапин погиб, но многие выживали.

Лида подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала. Только смотрела — долго, внимательно, словно пытаясь понять, не обманывает ли он её.

— Вы верите, что он жив? — спросила она.

Скиф выдержал её взгляд.

— Я верю, что пропавший без вести — это не приговор. Я видел слишком много случаев, когда люди возвращались. Поэтому — да, я верю.

— Спасибо, — выдохнула она. — Спасибо вам.

— Я буду проверять сводки каждые три дня. Если что-то появится — сразу к вам.

— Я буду ждать.

Она улыбнулась — грустно, но светло. И от этой улыбки у него что-то сжалось внутри. Он вдруг понял, что хочет видеть эту улыбку снова. Не грустную — радостную. Хочет быть тем, кто принесёт ей добрую весть.

И одновременно он понимал: эта улыбка — не для него. Она — для Саши. Того самого парня из десятого класса, который дёргал её за косички и читал Есенина. Который обещал вернуться. Которого она будет ждать до последнего, сколько бы ни прошло времени.

Скиф встал.

— Я пойду. Завтра, наверное, опять вылеты.

— Идите. И… товарищ старший лейтенант.

— Да?

— Берегите себя. Вы всем нужны.

Он не ответил. Просто кивнул и вышел.

--

Вечером, когда стемнело, он сидел у своего «Ишачка» и смотрел на звёзды. Соколов, как всегда, был рядом — возился с движком, что-то подкручивал. Молчал. Потом, не оборачиваясь, сказал:

— Ну что, командир. Познакомились с новой сестричкой?

— Познакомился.

— Хорошая девушка. Я её видел — всех раненых на ноги ставит. И не ноет, не жалуется. Такие на фронте — редкость.

— Знаю.

Соколов выпрямился, вытер руки ветошью.

— Только у неё, говорят, жених есть. Лётчик. Из ваших. Куронен, кажется.

— Есть, — подтвердил Скиф.

— Ну-ну. — Соколов свернул цигарку, закурил. — Я вам уже говорил. Только вы не слушаете.

— Я слушаю. Просто не могу иначе.

— Можете. Но не хотите.

Скиф не ответил. Старый техник был прав. Он мог бы не ходить в санчасть. Мог бы не думать о ней. Мог бы просто воевать, как воевал до этого. Но теперь у него появилась ещё одна причина возвращаться. Даже если эта причина никогда не будет его.

— Сердце — не казённое, — сказал Соколов, бросая окурок. — Его не залатаешь заплаткой, как крыло.

— Знаю.

— Ну, как знаете. Спокойной ночи, командир.

— Спокойной ночи.

Соколов ушёл. Скиф остался один. Он смотрел на звёзды и думал о девушке с серыми глазами, которая сидит сейчас в полутьме санчасти и перечитывает старое письмо. О девушке, которая верит, что её Саша вернётся. И которую он, Скиф, готов ждать — просто ради того, чтобы когда-нибудь увидеть её по-настоящему счастливой.

Где-то на западе глухо ухали разрывы. Фронт не спал. Завтра снова в бой.

Глава 21. Письмо

На фронте нет ничего дороже весточки. Даже если она приходит не от того, кого ждёшь.

Неделя после известия о Куронене вышла рваной.

Немцы продолжали давить на смоленском направлении. Сводки приходили одна тревожнее другой: противник форсировал Днепр ещё в трёх местах, танковые клинья охватывали город с севера и юга, наши части отходили, огрызаясь контратаками. Авиация работала от рассвета до заката: штурмовка колонн, прикрытие переправ, разведка, снова штурмовка. Пилоты едва успевали поесть и поспать между вылетами.

Скиф мотался вместе со всеми. Его «Ишачок», видавший виды ещё с Карпово, теперь щеголял восемью звёздочками на борту — столько подтверждённых побед